Прическа которую не сложно сделать самой


Опубликовано: 20.09.2017, 00:43/ Просмотров: 649

Моей матери, благодаря которой на свет появилась сцена, когда Беатрис понимает, насколько сильна ее мать, и задается вопросом, как она не замечала этого так долго

Команда перевода

Перевод: Марина Самойлова, Аня Гордон, Ника Аккалаева, Андрей Кочешков, Аліса Зубко, Любовь Голованова, Галина Воробьева, Даша Немирич, Екатерина Воробьева, Юта Дягилева, Карина Абакова, Даша Ильенко, Екатерина Забродина, Катя Мерещук, Дарья Титова

Редактура: Марина Самойлова

Бета-вычитка: Denny Jaeger, Лина Алехнович

Перевод и редактура сделаны специально для группы

http://vkontakte.ru/thedivergenttrilogy

При любом копировании текста ссылка на группу, переводчиков и редакторов обязательна! Уважайте чужой труд! Спасибо!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В моем доме всего лишь одно зеркало. Оно висит в прихожей наверху за отдвижной панелью. Наша фракция позволяет мне стоять перед ним каждое второе число третьего месяца, в этот день мама подстригает меня.

Я сижу на табуретке, а мама стоит рядом и выравнивает мои волосы. Пряди падают на пол тусклым светлым кольцом.

Закончив, мама собирает мои волосы и закручивает их в узел. Я отмечаю, как спокойно и сосредоточено она выглядит. Моя мама хорошо обучена искусству погружения в себя. Чего я не могу сказать о себе.

Я украдкой рассматриваю свое отражение, когда она не замечает этого — не из-за тщеславия, а ради банального любопытства. Ведь, многое может произойти с твоей внешностью за три месяца. В отражении можно увидеть узкое лицо, широкие круглые глаза и длинный тонкий нос — я все еще похожа на маленькую девочку, хотя несколько месяцев назад мне исполнилось шестнадцать. Другие фракции празднуют дни рождения, но мы этого не делаем. Это было бы уж слишком.

— Ну, вот, — говорит она, закрепляя узел на месте. Ее глаза ловят мой взгляд в зеркале. И вот уже слишком поздно, чтобы отвести глаза, но вместо того, чтобы отчитать меня, она улыбается нашему отражению. Я немного хмурюсь. Почему она не сердиться на меня за то, что я уставилась на себя?

— Итак, сегодня тот самый день, — говорит она.

— Да, — отвечаю я.

— Волнуешься?

Я ловлю свой взгляд в отражении. Сегодня день теста на способности, который покажет, к какой из пяти фракций у меня есть предрасположенность. Завтра на Церемонии Выбора предстоит принять непростое решение. Я наконец-то определюсь, чему посвящу всю оставшуюся жизнь; буду со своей семьей или оставлю их.

— Нет, — говорю я. — Тесты не должны изменить наш выбор.

— Верно. — Она улыбается. — Вставай, пойдем завтракать.

— Спасибо за то, что подстригла меня.

Мама целует меня в щеку и задвигает панель над зеркалом. Я думаю, что ее считали бы красавицей в другом мире. Она очень стройная под этой серой одеждой. У нее высокие скулы и длинные ресницы, и когда она расплетает волосы на ночь, они спускаются волнами по ее плечам. Но это нельзя демонстрировать во фракции Отречение.

Мы вместе идем на кухню. Этим утром брат готовит завтрак, отец читает газету и его рука скользит по моим волосам, мама напевает, убирая со стола, — все это происходит именно сегодняшним утром, когда я чувствую себя такой виноватой, потому что хочу оставить их.

Автобус насквозь провонял выхлопными газами. Каждый раз, когда он проезжает по неровной дороге, меня шатает из стороны в сторону, даже притом, что я вцепилась в сиденье, чтобы хоть как-то удержатся.

Мой старший брат Калеб стоит в проходе, держась за верхние поручни, и пытается сохранить равновесие. Мы совсем не похожи друг на друга. У него темные волосы и крючковатый нос как у отца, от матери ему достались зеленые глаза и ямочки на щеках. Когда он был моложе, это выглядело странно, но теперь эти черты как никогда подходят ему. Если бы Калеб не был в Отречении, я уверена, что девочки в школе глаз бы не смогли от него оторвать.

От мамы он также унаследовал талант к самоотверженности. Брат, долго не раздумывая, уступил свое место в автобусе хмурому человеку из фракции Искренность.

Мужчина был одет в черный костюм с белым галстуком — стандартная униформа этой фракции. Ее последователи высоко ценят честность и все делят на черное и белое, поэтому одеваются они именно так.

Проезды между зданиями сужаются, и дороги становятся ровнее, когда мы подъезжаем к сердцу города. На горизонте из тумана появляется черный столб — это здание, которое раньше носило имя Сирс Тауэр, сейчас его называют Центр. Автобус переезжает железнодорожные рельсы. Я ни разу не была на поездах, несмотря на то, что они повсюду. Только Бесстрашные разъезжают на них.

Пять лет назад добровольцы-строители из фракции Отречение повторно проложили некоторые дороги. Они начали с центра города и провели пути за его пределами, до тех пор, пока материалы не закончились. Дороги там, где живу я, все еще разбиты и наспех залатаны, передвигаться по ним небезопасно. Хотя нам все равно, машины-то у нас нет.

Калеб выглядит спокойно, хотя автобус постоянно качает и трясет. Серая одежда выпадает из его рук, так как он пытается удержать равновесие. Я уверена, его глаза постоянно рассматривают кого-то, он наблюдает за людьми вокруг нас — стремится видеть только их, забывая о себе. Искренность гордится своей честностью, а наша фракция — Отречение — ценит самоотверженность.

Вот и остановка перед школой, и я встаю, пробежав мимо члена фракции Искренность. Схватившись за руку Калеба, я понимаю, что споткнулась об ботинки этого человека. Мои слаксы слишком длинные, хотя и грациозной меня тоже не назовешь.

Здание Верхних Уровней является старейшим из трех школ в городе: Низшие Уровни, Средние Уровни и Верхние Уровни. Как и все сооружения вокруг него, оно из стекла и стали. Перед ним стоит большая металлическая статуя Бесстрашного, возвышающаяся над школой, дабы мы имели смелость подниматься все выше и выше. В прошлом году можно было наблюдать, как один из таких храбрецов упал и сломал ногу. Я была той, кто побежал, чтобы позвать медсестру.

— Сегодня проверяют способности, — говорю я.

Калеб на самом деле старше меня на год, но, тем не менее, он учится со мной в одной параллели.

Брат кивает, и мы проходим через парадные двери. Я напрягаюсь, когда мы заходим. В атмосфере чувствуется голод, каждый шестнадцатилетний пытается съесть столько, сколько он мог проглотить за всю свою жизнь до этого момента. Вероятно, что мы не пройдем этим залом после Церемонии Выбора — после этого новые фракции несут ответственность за окончание нашего образования.

Сегодня занятия сократили на половину, таким образом, мы сможем все пойти на тесты, которые будут после обеда. Мое сердце ускоряется.

— Кажется, ты совсем не беспокоишься насчет того, что они скажут? спрашиваю я Калеба.

Мы останавливаемся в прихожей, где разойдемся по разным путям: мой брат пойдет на урок углубленной математики, а я — на историю фракций.

Он приподнимает бровь и спрашивает:

— А ты?

Я могла бы сказать ему, что в течение многих недель не переставала думать о том, на что укажет мне тест способностей: Отречение, Искренность, Эрудиция, Дружелюбие или Бесстрашие?

Вместо этого я улыбаюсь и говорю:

— Вообще-то нет.

Он улыбнулся в ответ.

— Ладно… тогда хорошего дня.

Я иду к своему кабинету, закусывая нижнюю губу. Он так и не ответил на мой вопрос.

Коридоры очень узкие, хотя свет, проникающий через окна, создает иллюзию пространства; эти проходы — одно из нескольких мест, где фракции смешиваются в нашем возрасте. Сегодня толпа как никогда оживлена в этот последний день помешательства.

Девушка с длинными вьющимися волосами машет своему другу вдалеке и кричит «привет» почти мне в ухо. Рукав ее куртки ударяет меня по щеке. Внезапно парень из фракции Эрудиция в синем свитере пихает меня. Я теряю равновесие и падаю, больно ударившись об пол.

— Проваливай, Стифф1Стифф (от англ. Stiff — жесткий, тугой, негибкий, неуклюжий, педант) — «обидное» прозвище, которым называют Беатрис и других членов фракции Отречение (здесь и далее примечание редактора). — Он буквально сметает меня, и продолжает спускаться по коридору.

Мои щеки горят. Я встаю и отряхиваюсь. Несколько человек остановились и заметили мое падение, но ни один из них не предложил помощь. Они следят за мной с другого конца коридора. Такое происходит и с другими членами моей фракции уже в течение многих месяцев. Эрудиция опубликовывала обличительные статьи об Отречении, и это начало сказываться на отношениях в школе. Серая одежда, простая прическа и скромное поведение моей фракции, как предполагается, должны облегчать мое существование и делать меня незаметной, так удобно всем. Но теперь все изменилось, они сделали нас мишенью.

Я остановилась у окна в Крыле E и жду Бесстрашных, которые скоро приедут. Я делаю это каждое утро. Точно в семь часов двадцать пять минут Бесстрашные демонстрируют свою храбрость, спрыгивая с движущегося поезда.

Мой отец называет Бесстрашных «хулиганами». Они все в пирсинге, татуировках и одеваются только в черное. Их основная цель в том, чтобы охранять забор, который окружает наш город. Зачем? Я не знаю.

Они пугают меня. Я должна быть удивлена, какая же в этом храбрость — которую они называют достоинством? Какое значение имеет металлическое кольцо в вашей ноздре? Вместо этого мои глаза цепляются за них везде, где бы они ни проходили.

Рев гудка, звук, отскакивающий от моей груди. Свет, падающий на дорогу, мигает, и поезд несется прочь мимо школы, скрипя рельсами. В последний момент несколько машин едва успевают проскочить, поток бегущих молодых людей в темной одежде отталкивается от движущихся автомобилей, некоторые приседают и крутятся, другие, делают несколько шагов прежде, чем окончательно вернут себе равновесие. Один из парней обхвативший девочку за плечи, смеется.

Наблюдать за ними глупо. Я отворачиваюсь от окна и шагаю сквозь толпу в класс истории фракции.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тест начинается после обеда. Мы сидим за длинными столами в кафетерии, и распорядители называют десять имен за раз, по одному для каждой тестовой комнаты. Я сижу рядом с Калебом, напротив нашей соседки Сьюзен.

Отец Сьюзен должен ездить по всему городу по работе, так что, у него есть автомобиль, и он подвозит ее с братом в школу и забирает оттуда каждый день. Он предлагал подвозить и нас, но, как сказал Калеб, мы предпочитаем выходить из дома позже и не хотели бы причинять неудобства.

Конечно же, не хотели бы.

Распорядители, в основном, — добровольцы из фракции Отречение, хотя есть один Эрудит в комнате и еще один Бесстрашный в другой для тестирования нас, Отреченных, потому что правила гласят, что нас не могут тестировать люди из наших собственных фракций. В правилах также написано, что мы не можем готовиться к тестам в любой форме, так что, я не знаю, чего стоит ожидать.

Мой взгляд переходит от Сьюзен к столам Бесстрашных на той стороне комнаты. Они смеются, кричат и играют в карты. За другой группой столов болтают Эрудиты, сидя над книгами и газетами из-за своего постоянного стремления к знаниям.

Группа девушек из фракции Дружелюбия в желтой и красной одежде сидят в кругу на полу кафетерия, играя в какую-то игру, хлопая руками и напевая при этом ритмичную песню. Каждую пару минут я слышу общий хохот, когда одна из них выбывает и, впоследствии, обязана сидеть в центре круга. За столом рядом с девушками парни из Искренности широко размахивают руками. Они, должно быть, спорят о чем-то, но вряд ли серьезно, так как некоторые из них улыбаются.

За столом Отреченных все молча ждут. Традиции нашей фракции диктуют бездействующее поведение и вытесняют собой наши личные предпочтения. Я сомневаюсь, что Эрудиты всегда желают учиться, или что каждому Искреннему нравится оживленные дискуссии, но они могут бросать вызов устоям их фракции не больше, чем я.

Калеба вызывают в следующей группе. Он уверенно направляется к выходу. Я не должна желать ему удачи или уверять его не нервничать. Он знает, к какой фракции принадлежит и, насколько знаю я, он всегда был в курсе. Мое первое воспоминание о нем — это время, когда нам было по четыре года. Он отругал меня за то, что я не хотела давать свою скакалку маленькой девочке с детской площадки, у которой не с чем было играть. Он больше не отчитывает меня, но я запомнила его взгляд, полный негодования.

Я пыталась объяснить ему, что мои инстинкты отличаются от его (мне даже в голову не приходило уступить место в автобусе Искреннему), но он не понимает. «Просто делай то, что должна», — говорит он всегда. Это так просто для него. Это должно быть просто и для меня.

У меня скрутило живот. Я закрываю глаза и открываю их только через десять минут, когда Калеб садится рядом.

Брат бледный, как штукатурка. Он водит ладонями по штанам, как делаю и я, когда хочу стереть с них пот, затем он поднимает руки: его пальцы дрожат. Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но язык не поворачивается: мне нельзя спрашивать его о результатах, так же как ему нельзя о них говорить.

Доброволец из фракции Отреченных называет следующую партию имен. Двое Бесстрашных, двое Эрудитов, двое Дружелюбных, двое Искренних, и вот оно:

— Из Самоотверженных: Сьюзен Блэк и Беатрис Приор.

Я встаю, потому что должна, но если бы все зависело от меня, я бы осталась сидеть все оставшееся время. Я чувствую, что у меня в груди словно образовался пузырь, который все растет и растет, угрожая разорвать меня на части изнутри. Я следую за Сьюзен к выходу. Люди, мимо которых я прошла, вряд ли смогли бы нас различить. Мы носим одинаковую одежду, и у нас одинаковые прически, светлые волосы. Разница лишь в том, что Сьюзен не тошнит, и, судя по всему, ее руки не дрожат так сильно, чтобы их пришлось успокаивать, хватаясь за подол платья.

За стенами кафетерия нас ожидают десять комнат, расположенных в один ряд. Я никогда не бывала ни в одной из них, так как они используются только для тестов на способности. В отличие от других школьных комнат, эти отделены не стеклом, а зеркалами. Я вижу себя, бледную и напуганную, идущую к одной из дверей. Сьюзен нервно ухмыляется мне, заходя в комнату под номером пять, а я захожу в шестую, где меня уже ждет Бесстрашная женщина.

Ее взгляд не такой строгий, как у молодых Бесстрашных, которых я видела раньше. У нее маленькие, темные и узкие глаза, а одета она в черную спортивную куртку мужского покроя и джинсы. Только когда она поворачивается, чтобы закрыть дверь, я вижу на задней части ее шеи татуировку в виде черно-белого сокола с красным глазом. Если бы я не чувствовала себя так, словно сердце ушло в пятки, я бы спросила, что обозначает эта татуировка. Она должна была что-то символизировать.

Зеркала покрывают внутренние стены комнаты. Я вижу свое отражение со всех сторон: серая ткань, затемняющая очертание моей спины, моя длинная шея, мои покрасневшие пальцы рук. Потолок светится белым светом. В центре комнаты стоит откидной стул, как в кабинете стоматолога, с каким-то механическим устройством рядом с ним. Это выглядит как место, где происходят ужасные вещи.

— Не волнуйся, — говорит женщина, — это не больно.

Ее волосы черные и прямые, но на свету я замечаю, что они с проседью.

— Усаживайся поудобнее, — продолжает она. — Меня зовут Тори.

Я неуклюже сажусь в кресло и откидываюсь, положив голову на подголовник. Свет режет глаза. Тори занимается аппаратом справа от меня. Я пытаюсь сфокусировать взгляд на ней, а не на проводах в ее руке.

— Почему сокол? — вырывается у меня, в то время как она прикрепляет электрод к моему лбу.

— Никогда не встречала любопытных Отреченных прежде, — произносит она, приподнимая брови.

Я дрожу, и мурашки появляются на руках. Мое любопытство — ошибка, предательство ценностей Отречения.

Слегка напевая, она присоединяет еще один электрод к моему лбу и объясняет:

— В некоторых частях древнего мира сокол символизировал солнце. Когда я ее делала, представляла, что если буду иметь в себе солнце, то не буду бояться темноты.

Я пытаюсь удержаться и не задавать больше вопросов, но ничего не могу с собой поделать.

— Вы боитесь темноты?

— Боялась, — поправляет она. Следующий электрод она присоединяет к своему собственному лбу и прикрепляет к нему провод. Она пожимает плечами. — Сейчас эта татуировка напоминает мне о страхе, который я преодолела.

Она становится позади меня. Я сжимаю подлокотники так сильно, что пальцы перестают быть красными. Она подтягивает к себе провода и подсоединяет их ко мне, к себе и к аппарату за ее спиной. Затем она протягивает мне флакон с прозрачной жидкостью.

— Выпей, — произносит она.

— Что это? — В горле чувствуется припухлость. Я с трудом сглатываю. — Что произойдет?

— Не могу сказать. Просто доверься мне.

Я делаю выдох и опрокидываю содержимое флакона в рот. Мои глаза закрываются.

Когда я открываю их снова, момент упущен, а я нахожусь уже в другом месте. Я стою в школьном кафетерии, за длинными столами никого нет, и сквозь стеклянные стены я вижу, что идет снег. На столе напротив меня находятся две корзины. В одной лежит кусок сыра, в другой нож длиной с мое предплечье.

Позади меня раздается женский голос:

— Выбирай.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Выбирай, — повторяет она.

Я оглядываюсь через плечо, но позади никого нет. Я снова оборачиваюсь к корзинам. — И что мне с этим делать?

— Выбирай! — кричит она.

Когда она повышает на меня голос, мой страх исчезает и на смену ему приходит упрямство. Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

— Ну, будь по-твоему, — говорит она.

Корзины исчезают. Я слышу скрип двери и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. И вижу: собака с поднятым носом стоит в нескольких метрах от меня. Она пригибается к земле и ползет в мою сторону, обнажив свои белые клыки. Из глубины ее горла раздается рычание, и я понимаю, что сыр сейчас пришелся бы кстати. Ну, или нож. Но сейчас уже поздно.

Я раздумываю над тем, чтобы бежать, но собака, скорее всего, быстрее меня. Но и оставаться я не могу. Мой разум загнан в тупик. Я должна принять решение. Если я смогу перепрыгнуть через один из столов и использовать его как щит… Нет, я не слишком высокая для прыжков через стол, и недостаточно сильная, чтобы опрокинуть его.

Собака рычит, и я почти чувствую, как этот звук вибрирует в моей голове.

В учебнике по биологии говорилось, что собаки могут учуять страх из-за особого секрета, выделяемого железами человека в состоянии принуждения, схожего с тем, что появляется у их добычи. Запах страха заставляет их нападать. Собака уже близко, когтями она царапает пол.

Я не могу бежать. Я не могу сражаться. Вместо этого я могу лишь вдыхать неприятный запах из собачьей пасти и стараться не думать, что она только что съела. В ее глазах ни капли света, лишь черный блеск.

Что еще я знаю о собаках? Не стоит смотреть им в глаза. Это признак агрессии. Я вспоминаю, что просила отца о собаке, когда была помладше, но сейчас, уставившись на землю перед ее лапами, не могу вспомнить, почему. Все еще рыча, она приближается. Если пялиться в ее глаза — это признак агрессии, то что же является признаком подчинения?

Мои вдохи громкие, но ровные. Я опускаюсь на колени. Стоять перед собакой на коленях на уровне ее зубов — последняя вещь, которую я хотела бы сейчас делать, но это лучшая идея, которая пришла мне в голову. Я растягиваю ноги и опираюсь на локти. Собака приближается все ближе и ближе, до тех пор, пока я не чувствую ее теплое дыхание на своем лице. Мои руки трясутся.

Она лает мне в ухо, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать.

Что-то грубое и влажное касается моей щеки. Собака прекращает рычать, и я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее снова, она пыхтит. Она лизнула меня в лицо. Я хмурюсь и сажусь на корточки. Собака опирается лапами на мои колени и облизывает подбородок. Меня передергивает, я стираю слюни со своей кожи и смеюсь.

— Ты не такой уж и страшный зверь, правда?

Я медленно поднимаюсь, чтобы не пугать ее, но кажется, что передо мной уже другое животное, нежели несколько секунд назад. Я осторожно протягиваю свою руку, так что могу отдернуть ее в нужный момент, если понадобится. Собака подталкивает руку головой. Я внезапно радуюсь, что не выбрала нож.

Я моргаю, а когда открываю глаза, вижу девочку в белом платье на другом конце комнаты. Она протягивает обе руки и визжит:

— Щеночек!

Когда она бежит к собаке в мою сторону, я открываю рот чтобы предупредить ее, но уже слишком поздно. Собака оборачивается. Вместо того чтобы ворчать, она лает и рычит, ее мышцы становятся напряженными, как проволока. Подготовка к нападением. Я не думаю, а просто прыгаю на нее сверху, обхватив руками ее толстую шею.

Моя голова ударяется о землю. Собака исчезла, также как и маленькая девочка. Вместо этого я нахожусь одна в тестовой комнате, на этот раз пустой. Я оборачиваюсь кругом, но не вижу себя ни в одном из зеркал. Я толкаю дверь и выхожу в холл, который оказывается вовсе не холлом, а автобусом, в котором заняты все места.

Я стою в проходе, держась за поручень. Рядом со мной сидит мужчина с газетой. Я не могу разглядеть его лица за газетой, но зато вижу его руки. Они покрыты шрамами, словно после ожогов, и сжимают бумагу, будто он хочет смять ее.

— Ты знаешь этого парня? — спрашивает он. Он указывает на изображение на первой странице газеты.

Заголовок гласит: «Жестокий Убийца наконец-то задержан!»

Я смотрю на слово «убийца». Много времени прошло, с тех пор как я видела его в последний раз, но даже его вид внушает мне страх.

На фотографии под заголовком изображен молодой человек с обыкновенным лицом и бородой. Мне кажется, я его знаю, но вспомнить, кто он, не могу. И в то же время я чувствую, что не стоит говорить об этом мужчине.

— Ну? — Я слышу в его голосе раздражение. — Знаешь?

Плохая идея, нет ОЧЕНЬ плохая идея. Мое сердце бьется молотом в груди, и я сцепляю руки в замок, чтобы они не тряслись и не выдали меня. Если я скажу ему, что знаю парня из статьи, со мной произойдет что-то ужасное. Но я могу убедить его, что не знаю. Я могу прочистить горло и пожать плечами, но это будет похоже на ложь.

Я прочищаю горло.

— Знаешь? — повторяет он.

Я пожимаю плечами.

— Ну?

Меня пробирает дрожь. Мой страх иррационален; это всего лишь тест, все это не по-настоящему.

— Нет, — говорю я обыденным тоном. — Даже не подозреваю, кто это.

Он встает, и я, наконец, вижу его лицо. На нем темные очки, и его рот искривлен в оскал. Его щека испещрена шрамами, также как и руки. Он подносит свое лицо близко к моему. Его дыхание отдает запахом сигарет. Не по-настоящему, напоминаю себе я. Не по-настоящему.

— Ты лжешь, — говорит он. — Ты лжешь!

— Нет.

— Я вижу это по твоим глазам.

Я выпрямляюсь.

— Вы не можете.

— Если ты его знаешь, — говорит он на тон ниже, — то сможешь меня спасти. Ты можешь меня спасти!

Я сужаю глаза.

— Ну, — говорю я, стискивая зубы. — Я не знаю.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я ощущаю потные ладони и укол совести в груди. Я лежу в кресле в зеркальной комнате. Я наклоняю голову и вижу Тори позади себя. Ее губы плотно сжаты, в то время как она убирает электроды с наших голов. Я жду, что она скажет что-нибудь по поводу теста: что все закончено, или что я сдала его хорошо, хотя, как я могу плохо пройти тест на вроде этого? Но она не произносит ни слова, лишь отсоединяет провода от моего лба.

Я выпрямляюсь и вытираю ладони о штаны. Должно быть, я сделала что-то не так, несмотря на то, что все это произошло только у меня в голове. Может, лицо Тори такое странное, потому что она не знает, как сказать мне, какой ужасный я человек? Хотела бы я, чтобы ее лицо перестало быть таким.

— Это, — говорит она, — было недоразумением. Извини, я сейчас вернусь.

Недоразумением?

Я поджимаю колени к груди и утыкаюсь в них лицом. Хочется расплакаться, слезы могли бы принести чувство облегчения, но у меня ничего не выходит. Как можно провалить тест, к которому готовиться не разрешено?

Проходит какое-то время, и я начинаю нервничать. Мне приходится вытирать ладони каждые несколько секунд, как только на них появляется пот… ну, или, может быть, я делаю это, только чтобы успокоиться. Что, если они скажут мне, что я не подхожу ни одной фракции? Я вынуждена буду жить на улице как афракционер. Я не смогу. Жить вне фракций — это не просто существовать в бедности и дискомфорте, это быть в разладе с обществом, быть отделенным от самой важной вещи в жизни — общины.

Моя мама рассказывала мне однажды, что мы не способны выжить в одиночку, и даже если бы могли, то не захотели бы этого. Без фракций у нас нет ни целей, ни причин, чтобы жить.

Я трясу головой. Не могу об этом думать. Я должна оставаться спокойной.

Наконец открывается дверь и внутрь заходит Тори. Я стискиваю подлокотники кресла.

— Прости, должна тебя огорчить, — говорит Тори. Она стоит у моих ног, держа руки карманах. И выглядит бледной и напряженной. — Беатрис, твой результат неокончателен, — продолжает она. — Обычно, каждый этап моделирования исключает одну или несколько фракций, но в твоем случае были отброшены только две.

Я уставилась на нее.

— Две? — спрашиваю я. У меня начинает сосать под ложечкой, и становится трудно говорить.

— Если бы ты подсознательно испытала отвращение к ножу и выбрала бы сыр, моделирование привело бы тебя к другому исходу, который подтвердил бы твою принадлежность к Дружелюбным. Этого не произошло, вот почему Дружба отпала. — Тори почесывает заднюю часть шеи. — Как правило, моделирование развивается в линейном порядке, оставляя только одну фракцию, посредством исключения остальных. Выбор, который ты сделала, исключает даже Искренность, следующую возможность, поэтому я была вынуждена «переместить» тебя в автобус. — И здесь твоя настойчивая ложь исключила Искренность. — Она слегка улыбается. — Не переживай по этому поводу. — Только Искренние могут говорить правду в подобных ситуациях.

Один из узлов в моей груди ослабевает. Может быть, я не такой ужасный человек.

— Я считаю, что это не совсем так. Люди, которые говорят правду, Искренние… и Отреченные, — говорит она. — Вот, в чем проблема.

У меня отвисает челюсть.

— С одной стороны, ты бросилась на собаку и не позволила ей напасть на девочку, что является признаком Отречения… но, с другой стороны, когда человек сказал тебе, что правда спасет его, ты все равно отказалась сообщить ее. — Что не соответствует принципам данной фракции, — замечает она. — Ты не сбежала от собаки и не выбрала нож, что предполагает Бесстрашие. — Она прочищает горло и продолжает: — Твой умный подход к собаке указывает на сильное соответствие Эрудитам. Я понятия не имею, что делать с твоей нерешительностью на первом этапе, но…

— Подождите, — прерываю ее я. — Значит, у вас нет никаких идей по поводу моей принадлежности?

— И да, и нет. Мой вывод, — объясняет она, — таков, что ты показываешь принадлежность к Отречению, Бесстрашию и Эрудиции в одинаковой степени. — Люди с таким результатом… — Она оглядывается, будто думает, что кто-то за ними следит. — Называются Дивергент2Дивергент — от англ. Divergent — расходящийся, противоречивый.. — Она произносит последнее слово так тихо, что я почти не слышу его, и напряженный и обеспокоенный вид возвращается к ней. Она идет по направлению к стулу и наклоняется ко мне.

— Беатрис, — говорит она, — ни при каких обстоятельствах не следует делиться этой информацией ни с кем. Это очень важно.

— Мы не должны делиться нашими результатами, — киваю я. — Я знаю.

— Нет. — Тори стоит на коленях перед стулом и кладет свои руки на подлокотники. Наши лица почти соприкасаются. — Это другое. — Я не имею в виду, что ты не должна об этом говорить сейчас; я имею в виду, что ты не должна делиться этим ни с кем и никогда, ни при каких обстоятельствах. Дивергент крайне опасно. Ты понимаешь?

Я не понимаю, как неубедительные результаты теста могут быть опасными, но все равно киваю. В любом случае, я не хочу ни с кем делиться результатами теста.

— Хорошо. — Я отдираю руки от подлокотников и встаю. Чувствую я себя неустойчиво.

— Полагаю, — говорит Тори — ты идешь домой. Тебе нужно много о чем подумать, а ожидание с другими может тебе помешать.

— Я должна рассказать моему брату, куда иду.

— Я дам ему знать.

Я касаюсь лба и, уставившись в пол, выхожу из комнаты. Мне стыдно смотреть ей в глаза. Мне неприятно думать о завтрашней Церемонии инициации.

И сейчас это мой выбор, вне зависимости от результатов теста.

Отречение. Бесстрашие. Эрудиция.

Дивергент.

Я решаю не садиться в автобус. Если я рано приду домой, отец заметит, проверив систему управления домом, и мне придется объяснять, что случилось. Вместо этого я решаю прогуляться. Мне придется перехватить Калеба до того, как он проболтается нашим родителям; Калеб секреты хранить умеет.

Я иду посреди дороги. Автобусы, как правило, соблюдают движение, поэтому здесь безопасно. Иногда, на улицах возле моего дома, я вижу места, где ранее был тротуар для пешеходов. Нам он теперь ни к чему, на улицах так мало машин. Еще не нужны светофоры, но в некоторых местах они опасно свисают над дорогой, норовя рухнуть в любую минуту.

Реконструкция города, являющего собой мешанину новых аккуратных зданий и старых крошащихся строений, продвигается медленно. Большинство новых зданий стоят рядом с болотом, которое когда-то было озером. Общество Отреченных добровольцев, в котором работает моя мама, ответственно за большую часть этих реконструкций.

Когда я смотрю на Отречение как посторонняя, я думаю, что оно прекрасно. Когда я вспоминаю гармонию своей семьи: наши походы на званые обеды; как все вместе мы убирали после них, даже не спрашивая; то, как Калеб помогал незнакомцам нести тяжелые пакеты, — я влюбляюсь в эту жизнь снова и снова. Но когда я пытаюсь жить ею непосредственно, у меня возникает проблема. Эта жизнь не кажется мне настоящей.

Но выбор другой фракции вынудит меня покинуть свою семью. Навсегда.

Пройдя сектор Отреченных, я миную шеренгу зданий, от которых остались только голые каркасы, и иду по разбитым тротуарам. Тут есть места, где полностью разрушенная дорога оголяет канализационные системы и пустые станции метро, которые лучше обходить стороной, места, где сточные воды и мусор воняют так сильно, что мне приходится зажимать нос.

Здесь обитают афракционеры. Из-за того, что они провалили инициацию в выбранные ими фракции, они вынуждены жить в нищете и выполнять работу, за которую никто больше не хочет браться. Они сторожи, строители, уборщики мусора, они работают на фабриках, управляют поездами и водят автобусы. За свою работу они получают еду и одежду, но, как говорит моя мама, недостаточно ни того, ни другого.

Я вижу афракционера, стоящего на углу впереди. Он одет в обшарпанную коричневую одежду, и кожа на его подбородке обвисает. Он уставился на меня, а я, затрудняясь отвести взгляд, уставилась на него.

— Извините, — говорит он. Голос у него дребезжит. — Нету ли у вас чего-нибудь поесть?

Я чувствую комок в горле. Строгий голос разума говорит мне пригнуть свою голову и идти дальше.

Нет, качаю головой я. Я не должна бояться этого человека. Ему нужна помощь, и я та, которая должна ему помочь.

— Э… есть, — говорю я. Я лезу в свою сумку. Отец всегда говорит мне носить с собой еду, как раз для таких вот случаев. Я предлагаю ему небольшой пакетик сухих яблочных ломтиков.

Он протягивает за ними руку, но вместо пакетика хватает меня за запястье. Его лицо растягивается в ухмылке. Между передними зубами у него дыра.

— Ух, какие у нас тут симпатичные глазки, — говорит он. — Очень жаль, что остальные части такие плоские.

Мое сердце бешено колотится. Я пытаюсь выдернуть руку, но его хватка усиливается. Его дыхание едкое и противное.

— Дорогуша, ты выглядишь слишком молоденькой, чтобы ходить тут одной, — говорит он.

Я прекращаю дергаться и выпрямляюсь. Я знаю, что выгляжу молодо, и не нуждаюсь в напоминаниях.

— Я старше, чем выгляжу, — заявляю я. — Мне шестнадцать.

Его губы растягиваются в улыбке, оголяя серый коренной зуб с черной дыркой на боку. Я не могу определить, улыбается он или притворяется.

— Тогда, разве у тебя сегодня не важный день? День, когда ты должна выбирать?

— Отпусти меня, — говорю я. Я слышу звон в ушах. Мой голос звучит решительно и твердо, совсем не так, как я ожидала услышать. Он как будто бы не принадлежит мне.

Я готова. Я знаю, что нужно делать. Я представляю, как вырываю свой локоть и наношу ему удар. Вижу, как пакетик с яблоками отлетает в сторону. Я слышу звук своих убегающих шагов. Я готова действовать.

Но он внезапно отпускает мое запястье, берет яблоки и говорит:

— Выбирай с умом, девочка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я добегаю до своей улицы на пять минут быстрее, чем обычно, согласно мои часам. Они являются единственным украшением во фракции Отречение, которое нам позволено носить, и то только потому, что это практично. У них серый ремешок и стеклянный циферблат. Если часы немного наклонить вправо, то я даже смогу увидеть свое отражение.

Все дома на моей улице одинаковой формы и размера. Они из серого цемента с несколькими окнами в минималистском стиле, простая прямоугольная рама без излишеств. На лужайках росянка, а почтовые ящики светлые, металлического цвета. Некоторые здания, может, и смотрятся мрачно, но, лично мне, их простота приятна.

Причина, по которой здания выглядят именно так, не в презрении уникальности, как объясняют другие фракции. Наши дома, одежда, прически — все это, предназначено для того, чтобы мы не думали о себе, это должно защищать нас от тщеславия, жадности и зависти, которые являются всего лишь разновидностями эгоизма. Если у нас нет многого, и мы не желаем большего, то мы равны между собой, а значит, никому не завидуем.

Я стараюсь принимать это.

Сидя на первой ступеньке, я жду, когда придет Калеб. Проходит совсем немного времени. Буквально спустя минуту я вижу, как люди в серой форме идут по улице. Я слышу смех. В школе мы стараемся не привлекать к себе внимание, но как только оказываемся дома, тут и начинается веселье. Хотя мое естественное стремление к сарказму по-прежнему не ценится. Насмешки всегда кого-нибудь задевают. Наверное, это и к лучшему, что в Отречении стремятся подавлять подобное. Возможно, я не должна оставлять свою семью. Может, если бороться за то, чтобы заставить Отречение работать на меня, мой план воплотится в жизнь.

— Беатрис! — зовет Калеб. — Что случилось? Ты в порядке?

— В порядке. — С ним Сьюзен и ее брат, Роберт. Сьюзен бросает на меня странный взгляд, будто я уже не та, что была утром. Я пожимаю плечами. — Мне стало нехорошо, когда тест кончился. Должно быть, из-за той жидкости, что они давали нам. Теперь мне, вроде, получше.

Я стараюсь выдать убедительную улыбку. Кажется, Сьюзен и Роберта я убедила, они больше не смотрят на меня, как на ненормальную. Однако Калеб прищуривается, как делает всегда, когда подозревает кого-нибудь в двуличности.

— Вы сегодня на автобусе? — Мне все равно, как Сьюзен и Роберт добирались домой из школы, мне просто необходимо сменить тему.

— Наш папа сегодня допоздна работает, — отвечает Сьюзен. — И он сказал нам, чтобы мы побыли дома и обдумали все до завтрашней церемонии.

Из-за упоминания последнего мое сердце начинает биться чаще.

— Если хотите, заходите позже, — вежливо предлагает Калеб.

— Спасибо, — отвечает Сьюзен улыбкой.

Мы с Робертом обмениваемся взглядами. Мы делаем это весь последний год, когда Сьюзен и Калеб флиртуют так, как может позволить себе только Отречение. Калеб провожает Сьюзен взглядом. Я вынуждена схватить его за руку, чтобы вывести из оцепенения. Я завожу его в дом и закрываю дверь за нами.

Брат поворачивается ко мне. Он сдвигает свои темные прямые брови и между ними залегает складка. Хмурясь, он больше похож на маму, чем на отца. На мгновение я могу увидеть его, живущего так же, как мой отец: остающегося в Отречении, изучающего торговлю, женящегося на Сьюзен, заводящего семью. Это будет замечательно.

И я могу не увидеть этого.

— А теперь ты собираешься рассказать мне правду? — спрашивает он мягко.

— Правда в том, — говорю я, — что мне не следует это обсуждать. А тебе не следует спрашивать.

— Учитывая все правила, которые ты нарушила, ты не можешь нарушить еще одно? Даже несмотря на то, что это важно? — Он сдвигает брови, прикусывая губу. Хотя его слова звучат как обвинение, похоже, он пытается выудить у меня информацию… словно он хочет знать мой ответ.

Я прищуриваюсь.

— А ты? Как прошел твой тест?

Наши глаза встречаются. Я слышу гудок поезда, такой слабый, что можно решить, будто это ветер, свистящий на дороге. Но я знаю, что слышу. Это звучит, словно Бесстрашие зовет меня к себе.

— Только… не говори нашим родителям, что случилось, ладно? — прошу я.

Его глаза останавливаются на мне на пару секунд, а затем он кивает.

Я хочу подняться наверх и лечь. Тест, прогулка и встреча с афракционером меня измотали. Но мой брат готовил завтрак сегодня утром, мама собирала нам ланч, а папа готовил ужин прошлым вечером, значит, сейчас моя очередь. Я глубоко вздыхаю и иду на кухню, чтобы начать готовить.

Спустя минуту Калеб присоединяется ко мне. Я сжимаю зубы. Он помогает во всем. Что раздражает меня больше всего, так это его доброта, его врожденная самоотверженность.

Мы с Калебом работаем молча. Я делаю горох на плите. Он размораживает четыре куска курицы. Большинство из того, что мы едим, заморожено или законсервировано, потому что в наши дни фермы слишком далеко. Мама как-то рассказывала мне, что когда-то очень давно люди не стали бы покупать такие продукты, потому что сочли бы их ненатуральными. Сейчас у нас нет другого выхода.

Когда родители приходят домой, ужин уже готов, а стол накрыт. Папа бросает сумку в коридоре и целует мои волосы. Другие люди считают его самоуверенным… возможно, слишком упрямым… но он также любящий. Я стараюсь видеть в нем только хорошее. Стараюсь.

— Как прошел тест? — спрашивает он меня. Я накладываю горох в блюдо.

— Нормально, — отвечаю я. Искренностью мне точно не быть. Я вру слишком легко.

— Я слышала, у одного из детей были какие-то проблемы с тестом, — говорит мама. Как и папа, она работает в правительстве, но руководит благоустройством города. Она набирала добровольцев для проведения теста способностей. Однако большую часть своего времени она организовывает рабочих, чтобы помочь афракционерам с едой, жильем и трудоустройством.

— Правда? — спрашивает папа. — Проблемы с тестом способностей — редкость.

— Я не особо много знаю, но моя подруга Эрин сказала, что что-то пошло не так с одним из тестов, поэтому результаты пришлось сообщить устно. — Мама раскладывает салфетки возле каждой тарелки на столе. — Видимо, ученик заболел и был отправлен домой раньше. — Пожимает она плечами. — Надеюсь, с ним все нормально. Вы что-нибудь об этом слышали?

— Нет, — отвечает Калеб. Он улыбается маме.

Моему брату Искренность тоже не светит.

Мы садимся за стол. Мы всегда передаем еду направо, и никто не ест, пока все не будет разложено. Папа протягивает руки маме и брату, а они — мне, и папа благодарит Бога за пищу, работу, друзей и семью. Не все семьи в Отречении религиозны, но папа говорит, что мы должны стараться не замечать этих различий, потому что они только разделяют нас. Я не уверена, как к этому отношусь.

— Итак, — говорит мама отцу. — Рассказывай.

Она берет отца за руку и чертит небольшой круг над его костяшками пальцев. Я смотрю на их скрепленные руки. Мои родители любят друг друга, но они редко демонстрируют это нам непосредственно. Они учили нас, что физический контакт несет в себе силу, поэтому с детства я опасаюсь его.

— Скажи мне, что тебя беспокоит, — добавляет она.

Я смотрю на свою тарелку. Интуиция матери часто поражает меня, но сейчас мне становится стыдно. Почему я была так сосредоточена на себе, что даже не заметила, что отец хмурится и напряжен?

— У меня был тяжелый день на работе, — говорит он. — Точнее, тяжелый день был у Маркуса. Не могу претендовать на его место.

Маркус — коллега моего отца, они оба политические лидеры. Город управляется советом из пятидесяти человек, полностью состоящим из людей Отречения, потому что это фракция считается не склонной к коррупции из-за наших обязательности и самоотверженности. Наши лидеры выбираются своими коллегами за идеальный характер, моральную стойкость и лидерские качества. Представители каждой фракции могут выступать по какому-то вопросу, но в конечном итоге, решение всегда за советом. И, хотя технически в совете решения принимаются коллективно, у Маркуса есть особое влияние.

Так было с самого момента формирования фракций. Думаю, система сохраняется, потому что мы боимся того, что будет в ином случае: война.

— Это из-за статьи, выпущенной Джанин Мэтьюс? — спрашивает мама. Джанин Мэтьюс — единственный представитель Эрудиции в совете, отобранный из-за ее коэффициента интеллекта. Отец часто на нее жалуется.

Я поднимаю глаза.

— Статьи?

Калеб посылает мне предупреждающий взгляд. Мы не должны говорить за обедом, если родители не задают нам прямой вопрос, чего они обычно не делают. Наша готовность слушать — подарок для них, говорит отец. После ужина в семейной комнате мы можем пользоваться тем, что услышали.

— Да, — соглашается папа. Он сужает глаза. — Эти зазнайки считают себя самыми правильными… — Он останавливается, прочищая горло. — Прошу прощение. Но она опубликовала статью с нападками на характер Маркуса.

Я поднимаю брови.

— Что в ней говорилось? — спрашиваю я.

— Беатрис, — шепчет Калеб.

Я опускаю голову, снова и снова работая вилкой, пока краска не уходит с моего лица. Не люблю, когда меня одергивают. Особенно мой брат.

— В ней говорилось, — отвечает папа, — что насилие и жестокость Маркуса по отношению к его сыну — причина, по которой тот выбрал Бесстрашие вместо Отречения.

Мало кто из рожденных в Отречении покидают его. Когда такое происходит, мы запоминаем. Два года назад сын Маркуса Тобиас ушел от нас к Бесстрашным, Маркус был раздавлен. Тобиас был его единственным сыном… И вообще его единственной семьей с тех пор, как умерла его жена во время родов второго ребенка. Малыш умер несколькими минутами позже.

Я никогда не встречала Тобиаса. Он редко присутствовал на общественных мероприятиях и никогда не приходил с отцом к нам на обед. Мой папа считал это странным, но теперь это уже не важно.

— Жестокость? Маркуса? — Мама трясет головой. — Бедняга. Неужели необходимо напоминать ему о его потерях?

— О предательстве его сына, ты имеешь в виду? — говорит отец холодно. — Я не удивлен. Эрудиция нападает на нас с такими статьями уже несколько месяцев. И это не конец. Будет еще. Гарантирую.

Мне не следует снова говорить, но я не могу остановиться. Я выпаливаю:

— Почему они это делают?

— Беастрис, почему бы тебе просто не выслушать своего отца? — говорит мама мягко. Звучит как предложение, не как команда. Я смотрю через стол на Калеба, всеми силами демонстрирующего мне свое неодобрение.

Я перевожу взгляд на свой горох. Сомневаюсь, что смогу еще хоть немного пожить такой жизнью. Я не достаточно хороша.

— Ты знаешь, почему, — отвечает отец. — Потому что у нас есть то, чего они хотят. Знание как высшая ценность в жизни приводит к жажде власти, а это ведет людей к темным и пустым местам. Мы должны радоваться, что нам это известно.

Я киваю. Я знаю, что не выбрала бы Эрудицию, даже если бы мой тест велел мне сделать это. Я дочь своего отца.

Родители убирают после ужина. Они не разрешают Калебу помочь им, потому что мы должны побыть этим вечером наедине с собой, а не собираться в общей комнате, чтобы обдумать наши результаты.

Моя семья могла бы помочь мне выбрать, если бы нам разрешалось говорить о результатах. Но нам нельзя. Предупреждение Тори появляется в моей памяти каждый раз, как мне становится сложнее держать язык за зубами.

Мы с Калебом поднимаемся по лестнице, и на самом верху, где наши пути расходятся в сторону наших спален, он кладет руку мне на плечо.

— Беатрис, — говорит он мне, глядя прямо в глаза. — Мы должны думать о нашей семье. — А затем чуть тише: — Но… Но еще мы должны думать о себе.

Мгновение я просто пялюсь на него. Я ни разу не видела, чтобы он думал о себе, никогда не видела в нем ничего, кроме Отречения.

Я настолько ошарашена его словами, что просто говорю то, что должна сказать:

— Тесты не должны влиять на наш выбор.

Он чуть-чуть улыбается.

— Думаешь, не должны?

Он сжимает мое плечо и направляется к себе в спальню. Я заглядываю в его комнату и вижу на не застеленной кровати и столе стопки книг. Он закрывает дверь. Хотела бы я сказать ему, что мы думаем об одном и том же. Хотела бы я поговорить с ним по-настоящему, а не так, как должна. Но мысль о признании того, что мне нужна помощь… это слишком для меня, поэтому я разворачиваюсь.

Я иду в свою комнату и, закрывая дверь, вдруг понимаю, что решение может быть простым. Для Отречения нужно больше самоотверженности, для Бесстрашия — храбрости, и, возможно, именно выбор между этими двумя фракциями покажет, какой из них я принадлежу. Завтра две эти особенности будут бороться во мне, и только одна сможет победить.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Автобус, в который мы садимся, чтобы добраться до места Церемонии Выбора, полон людей в серых рубашках и слаксах. Бледное кольцо солнечного света врезается в облака, словно конец зажженной сигареты. Я никогда не буду курить, курящие больше чем остальные подвержены тщеславию, однако толпа из Искренности делает это перед зданием, когда мы выходим из автобуса.

Если сейчас задрать голову, можно увидеть вершину Центра, а обычно она исчезает в облаках. Это — самое высокое здание в городе. Из окна моей спальни видны огни двух зубцов на его крыше.

Следуя за своими родителями, я выхожу из автобуса. Калеб кажется спокойным. Наверное, такой была бы и я, если бы не знала, что собираюсь сделать. Мне кажется, что мое сердце может разорваться в любой момент. Идя по крыльцу, я хватаю брата за руку, чтобы хоть как-то унять дрожь.

Лифт уже переполнен, и отец добровольно пропускает группу из Дружелюбия вместо нас. Мы поднимаемся по лестнице за папой без всяких возражений. Таким образом подаем пример для остальных членов нашей фракции, следующих за нами, и вскоре движемся в толпе серой массы, поднимающейся по цементной лестнице. Я стараюсь идти со всеми в ногу. Равномерный звук шагов и схожесть людей вокруг заставляет меня поверить, что я могу выбрать подобную жизнь. Возможно, я сошла бы за часть Отречения, которое проектировало это здания.

Вдруг мои ноги тяжелеют, я стараюсь дышать глубже, но опять сбиваюсь. Мы должны подняться на двадцать лестничных пролетов, чтобы добраться до помещения Церемонии Выбора.

На двадцатом этаже папа придерживает дверь и стоит, словно часовой. Каждый из Отречения проходит мимо него. Я подождала бы его, но толпа несет меня в комнату, где решится моя судьба.

Помещение разделено на концентрические круги. По их краям стоят шестнадцатилетние из каждой фракции. Нас еще рано называть членами фракций; сегодня благодаря нашим решениям мы станем посвященными. А если закончим процесс инициации, то тогда уже нас можно будет называть членами фракций.

Мы выстраиваемся в алфавитном порядке. Я стою между Калебом и Даниэлль Похлер, девочкой из Дружелюбия: с розовыми щечками, в желтом платье.

Ряды стульев для наших семей образуют следующий круг. Они разделены на пять секций в соответствии с фракциями. Не все приезжают на Церемонию Выбора, но все же многие места заняты, и люди продолжают подходить. Толпа выглядит огромной.

Обязанность провести церемонии каждый год переходит от фракции к фракции. В этом году к Отречению. Маркус произносит речь и зачитывает имена в обратном алфавитном порядке. Калеб сделает свой выбор как раз передо мной.

В последнем кругу стоят пять металлических шаров, настолько больших, что они могли бы полностью закрыть меня, если бы я зашла за один из них. Каждый из шаров содержит определенное вещество, представляющее каждую фракцию: серые камни — Отречение, вода — Эрудицию, земля — Дружелюбие, зажженные угли — Бесстрашие и стекло — Искренность.

Когда Маркус произнесет мое имя, я подойду к центру с тремя кругами, не произнеся ни слова. Он предложит мне нож. Я порежу руку и пролью кровь в шар той фракции, которую выберу.

Моя кровь на камнях. Моя кровь шипит на углях.

Прежде, чем мои родители садятся, они подходят ко мне и Калебу. Отец целует меня в лоб и, смеясь, хлопает брата по плечу.

— Скоро увидимся, — говорит он. Ни тени сомнения.

Мама обнимает меня. Как такое небольшое решение может причинить столько боли! Стиснув зубы, я внимательно разглядываю потолок, под которым висят фонари в виде глобусов и наполняют комнату голубым свечением. Мама обнимает меня долго, даже после того, как я опускаю свои руки. Прежде чем отойти, она поворачивает голову и шепчет мне на ухо:

— Я люблю тебя. Независимо от того, что ты выберешь.

Нахмурившись, я смотрю ей вслед. Она знает, что может произойти. Мама должна знать. Иначе она не сказала бы этого.

Калеб хватает меня за руку, сжимая мою ладонь так сильно, что мне становиться больно, но я все же не отнимаю ее. Последний раз мы держались за руки на похоронах нашего дяди, когда плакал отец. Нам нужна поддержка друг друга сейчас так же, как и тогда.

В комнате медленно наступает тишина. Я должна наблюдать за Бесстрашными; необходимо собрать как можно больше информации, но вместо этого мой взгляд упрямо остановился на фонарях в другом конце комнаты. Будто я пытаюсь потеряться в этом синем свечении.

Маркус встает на подиум между Эрудицией и Бесстрашием и откашливается в микрофон.

— Добро пожаловать, — говорит он. — Добро пожаловать на Церемонию Выбора. Вот и пришел этот день. Каждый год мы придерживаемся демократической философии наших предков, которая говорит нам, что каждый человек имеет право выбрать свой собственный путь в этом мире.

Неужели это происходит со мной? Один из пяти предопределенных путей. Я сжимаю пальцы Калеба так же сильно, как он мои.

— Нашим детям уже шестнадцать лет. Они стоят в начале пути во взрослую жизнь, и теперь их черед решать, каким он будет. — Голос у Маркуса торжественный, он взвешивает каждое слово. — Несколько десятилетий назад наши предки поняли, что политическая идеология, религия, соревнования или национализм не виноваты во враждебности мира. Вскоре они решили, что причина в человеческой индивидуальности — склонности людей к злу в любой его форме. Они разделились на фракции, которые стремились уничтожить все те качества, которые виновны в мировом беспорядке.

Мой взгляд плавно переходит от фонарей к центру комнаты. Во что я верю? Я не знаю. Не знаю. Не знаю.

— Те, кто винил агрессию, сформировали фракцию Дружелюбие. — Обмен улыбками с фракцией. Они хорошо выглядят, одетые в своей традиционной красно-желтой гамме. Каждый раз, когда я смотрю на них, они кажутся такими добрыми, любящими и свободными. Но даже речи не может быть о том, чтобы присоединиться к ним. — Те, кто обвинял невежество, объединились во фракцию Эрудиция. Эрудицию из своего выбора я исключила сразу, это было легко. — Те, кто обвинял двуличность, создали фракцию Искренность. — Мне они никогда не нравились. — Те, кто обвинял эгоизм, объединились во фракцию Отречение. — Я виню эгоизм. Абсолютно согласна. — А те, кто винил трусость, стали Бесстрашными. — Но я не особо самоотверженна. Пытаться в течение шестнадцати лет явно недостаточно.

Мои ноги окаменели, словно в них нет жизни, совсем. Интересно, как же я пойду, когда меня вызовут.

— Работая вместе, пять фракций жили в мире много лет, каждой был отведен определенный сектор. Отречение восполнило нашу потребность в самоотверженных лидерах на верхушках власти; Искренность предоставила нам верных и надежных лидеров в законе; Эрудит снабдил нас умными учителями и исследователями; Дружелюбие дало нам понимающих адвокатов и смотрителей; а Бесстрашие предоставляет нам защиту от угроз, как в пределах нашей территории, так и вне ее. Но пространство каждой фракции не ограничено. Мы даем друг другу намного больше, чем можем получить по отдельности. В наших фракциях мы находим смысл, мы находим цель, мы находим жизнь.

Я думаю о девизе, который прочла в своем учебнике по Истории Фракций: « Фракция превыше крови».Мы принадлежим нашим фракциям, они значат больше чем семья. Неужели это правильно?

Маркус добавляет:

— Без этого, мы бы не выжили.

Тишина, которая образовалась после его слов, тяжелее, чем любая другая. Она наполнена нашим самым большим страхом, того чего мы боимся больше смерти: стать афракционерами.

Маркус продолжает:

— Поэтому этот день является прекрасным поводом. Сегодня мы принимаем новых посвященных, которые будут работать с нами над улучшением общества и мира.

Раздаются аплодисменты, которые кажутся слегка приглушенными. Я пытаюсь твердо стоять на месте, потому что мои колени окаменели и тело застыло. Стараюсь не дрожать. Маркус зачитывает имена, но я не могу отличить один слог от другого. Как узнать, когда он назовет мое имя?

Один за другим каждый шестнадцатилетний выходит из шеренги и подходит к середине комнаты. Первая девочка, которую вызывают, выбирает Дружелюбие, ту же фракцию, в которой она родилась и живет. Я вижу, как капельки ее крови падают на землю, и она встает за нами в одиночестве.

Комната постоянно крутится, новое имя и уже другой человек, который берет нож и делает свой выбор. Я узнаю большинство из них, но сомневаюсь, что они помнят меня.

— Джеймс Такер, — говорит Маркус.

Джеймс Такер из Бесстрашия — первый человек, который запинается на пути к шарам. Он опирается на руки и возвращает равновесие себе прежде, чем падает на пол. Его лицо краснеет. Он быстро идет к середине комнаты. Пока Джеймс стоит в центре, он переводит взгляд с шара Бесстрашия к шару Искренности — оранжевое пламя поднимается все выше и выше, а стекло отражает голубой свет.

Маркус предлагает ему нож. Он дышит глубоко — я вижу, как вздымается его грудь. Парень выдыхает и принимает нож. Затем он резко протягивает ладонь и отодвигает руку в сторону. Его кровь капает в стакан, и он первый из нас, кто поменял фракцию. Первая передача фракции. Бормотание усиливается в секции Бесстрашия, а я смотрю в пол.

С этого времени они будут считать его предателем. Семье Такеров решать, посещать Джеймса в новой фракции или нет. Спустя полторы недели с этого момента вводится День Посещений. Хотя они не будут этого делать, потому что он оставил их. Его отсутствие будет преследовать их в коридорах. Пустоту, которая образуется после его ухода, не заполнить. Конечно, потом пройдет время, и рана затянется. Так бывает когда удаляют орган и кровь вытекает, а потом и вовсе покидает тело. Люди не могут долго терпеть пустоту.

— Калеб Приор, — вызывает Маркус.

Брат сжимает мою руку в последний раз и, уходя, бросает долгий взгляд мне за плечо. Я вижу, как его ноги двигаются к центру комнаты, а руки не дрожат, когда Маркус передает ему нож. Калеб ловко справляется со своей задачей, ведь каждый режет по-разному. Затем он поддерживает свою ладонь с кровоточащей раной и кусает губы.

Он выдыхает. А потом… А потом ведут руку к шару Эрудиции, и капли его крови стекают в воду, придавая ей глубокий красный оттенок.

Слышится бормотание, которое превращается в оскорбительные крики. Я не могу сосредоточиться. Мой брат, мой самоотверженный брат, перешел в другую фракцию? Калеб, родившийся в Отречении, уходит в Эрудицию?

Когда я закрываю глаза, я вижу стопку книг на столе брата, и его дрожащие руки после теста. Почему я не поняла этого? Когда он просил подумать о себе вчера, он давал этот совет не только мне.

Я всматриваюсь в толпу Эрудиции: на их лицах самодовольные улыбки, они толкают локтями друг друга. В Отречении обычно такие спокойные люди. Теперь же они разговаривают напряженным шепотом и недовольно поглядывают через комнату в строну фракции, которая стала их врагом.

— Прошу прощения, — говорит Маркус, но толпа не слушает его. Тогда он кричит: — Тише, пожалуйста!

Комната успокаивается. Но остается какой-то звон.

И вот я слышу свое имя, и дрожь заставляет меня идти вперед. На половине пути к шарам я почти уверена, что выберу Отречение. Нет, абсолютно уверена. Я уже вижу, как становлюсь женщиной в этих серых одеждах Отречения, выйдя замуж за брата Сьюзен, Роберта, добровольно работаю в выходные, целиком окунаюсь в мир рутины, тихих ночей, проведенных перед камином, уверенная в собственной безопасности. Даже если я сейчас не достаточно хороша для своей фракции, то стану лучше.

Звон, похоже, слышен только в моих ушах.

Я смотрю на Калеба, который теперь в Эрудиции. Он оглядывается и кивает мне, как будто он читает мои мысли и соглашается. Теперь я иду неуверенно, мои ноги дрожат. Если Калеб не был предназначен Отречению, то что говорить обо мне? Какой выбор у меня теперь, когда брат ушел от нас? Я единственная, кто останется? Он не дал мне выбора.

Стиснув зубы, я понимаю, что мне предстоит быть тем ребенком, который останется; я должна сделать это ради своих родителей. Нет, обязана.

Маркус предлагает мне нож. Я смотрю в его глаза — они темно-синие, странный цвет — и беру нож. Он кивает, и я поворачиваюсь к шарам. Огонь Бесстрашия и камни Отречения. Оба слева от меня, один прямо передо мной, второй чуть в стороне. Я держу нож в правой руке и режу ладонь. Скрепя зубами, останавливаю лезвие. Жжет, но я едва это замечаю. Держа обе руки у груди, я выдыхаю, дрожа.

Я открываю глаза и протягиваю руку. Моя кровь капает на ковер между двумя шарами. Задыхаясь, я понимаю, что не могу сдержаться, передвигаю руку вперед и слышу шипение своей крови на углях.

Я эгоистка. Я храбрая.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я перевожу взгляд на пол и становлюсь за посвященными, рожденными в Бесстрашии, которые сделали выбор вернуться в свою собственную фракцию. Все они выше меня, поэтому, даже когда я поднимаю голову, я вижу только облаченные в черное плечи. Когда последняя девушка делает свой выбор — Дружелюбие — настает время уходить. Бесстрашные выходят первыми. Я решительно впиваюсь взглядом в чей-то затылок и прохожу мимо одетых в серое мужчин и женщин, которые были моей фракцией.

Но мне просто необходимо еще раз увидеть родителей. В последнюю секунду, перед тем как пройти мимо них, я поднимаю взгляд и мгновенно начинаю жалеть об этом. Глаза отца, полные осуждения, обжигают меня. Сначала, когда я чувствую жжение в своих глазах, я думаю, что он нашел способ сжечь меня, наказать за то, что я сделала, но нет — я просто готова расплакаться.

Моя мать рядом с ним улыбается.

Сзади меня проталкивают вперед, подальше от моей семьи, которая уйдет последней. Возможно, они даже останутся, чтобы сдвинуть стулья и очистить шары. Я выворачиваю голову, чтобы найти Калеба в толпе Эрудитов позади меня. Он стоит среди других новопосвященных, пожимая руку парню, который перевелся из Искренних. Легкая улыбка на его губах просто предательство. Мой желудок скручивает, и я отворачиваюсь. Если для него это так легко, может, для меня должно быть так же?

Я бросаю взгляд на парня слева от меня, бывшего Эрудита, сейчас он выглядит таким бледным и взволнованным, так и мне следует себя чувствовать. Все это время я волновалась о том, какую из фракций выбрать, и никогда не задумывалась о том, что будет, если я выберу Бесстрашных. Что ждет меня там, где они живут?

Толпа Бесстрашных ведет нас к лестнице вместо лифта. Я думала, что только Отреченные пользуются лестницей.

А затем все начинают бежать. Вокруг себя я слышу гомон, выкрики, смех и десятки грохочущих ног, движущихся в различном ритме. Бесстрашные выбрали идти по лестнице не в качестве акта самоотверженности, а в качестве сумасбродности.

— Что, черт побери, происходит? — выкрикивает парень рядом со мной.

Я просто качаю головой и продолжаю бежать. Я задыхаюсь, когда мы достигаем первого этажа, и Бесстрашные проносятся через двери. Воздух снаружи свежий и холодный, небо оранжевого цвета из-за заходящего солнца. Оно отражается в черном стекле Центра.

Бесстрашные растягиваются по улице, перегораживая дорогу автобусу, и я прибавляю шаг, чтобы догнать их. Пока я бегу, мое замешательство рассеивается. Я уже долгое время никуда не бегала. Отреченные препятствуют всему, что только может привести к удовольствию, а именно этим бег и является: мои легкие жжет, мои мускулы ноют, потрясающее наслаждение от простой пробежки. Я следую за Бесстрашными вдоль по улице, заворачивая за угол, и слышу знакомый звук: гудок поезда.

— О нет, — бормочет парень из Эрудиции. — Мы должны запрыгнуть на эту штуку?

— Да, — говорю я, задыхаясь.

Хорошо, что я проводила столько времени, наблюдая за тем, как Бесстрашные приезжают в школу. Толпа растягивается в длинную линию. Поезд скользит по стальным рельсам в нашу сторону, его огни вспыхивают, гудок ревет. Двери каждого вагона открыты, ожидая Бесстрашных, которые, группа за группой, запрыгивают внутрь, пока снаружи не остаются только новопосвященные. К этому моменту новички, рожденные в Бесстрашных, уже знают, что делать, поэтому, через секунду остаются только те, кто перешел из других фракций.

Я делаю шаг вперед вместе с несколькими другими и начинаю бежать. Мы недолго бежим за вагоном и бросаемся в его сторону. Я не такая высокая или сильная, как некоторые из них, поэтому я не могу подтянуть себя внутрь вагона. Я цепляюсь за ручку у двери, ударяясь плечом о вагон. Мои руки трясутся, и наконец девушка из Искренних хватает меня и затаскивает внутрь. С трудом дыша, я благодарю ее.

Я слышу крик и оглядываюсь через плечо. Невысокий парень с рыжими волосами из Эрудиции поднимает руки, пытаясь угнаться за поездом. Какая-то девушка из Эрудиции у дверей наклоняется вперед, пытаясь ухватить его за руку, но он слишком далеко. Он падает на колени рядом с железнодорожными путями и закрывает лицо руками, пока мы движемся все дальше.

Я чувствую себя неловко. Он только что провалил посвящение Бесстрашных. Теперь он афракционер. Это может случиться в любой момент.

— Ты в порядке? — спрашивает оживленно девушка из Искренности, которая помогла мне. Она высокая с темно-коричневой кожей и короткими волосами. Красивая.

Я киваю.

— Я Кристина, — говорит она, протягивая мне свою руку.

Я так давно не пожимала ничью руку. Отреченные приветствуют друг друга кивком головы — знаком уважения. Я неуверенно беру ее руку и дважды встряхиваю, надеясь, что я не слишком сильно ее сжала, или наоборот, не слишком слабо.

— Беатрис, — отвечаю я.

— Ты знаешь, куда мы едем? — Ей приходится перекрикивать ветер, который с каждой секундой дует все сильнее в открытые двери. Поезд набирает скорость. Я сажусь. Ближе к земле легче будет сохранять баланс. Она поднимает бровь.

— Быстрый поезд значит ветер, — говорю я. — Ветер может заставить тебя выпасть. Садись.

Кристина садится рядом со мной, медленно двигаясь назад, чтобы облокотиться спиной о стену.

— Думаю, мы едем в центр Бесстрашных, — говорю я. — Но я не знаю где это.

— А кто знает? — она качает головой и улыбается. — Может, они просто вырыли нору где-нибудь или что-то вроде того.

Внезапно ветер резко врывается в вагон, и остальные под его напором падают друг на друга. Я наблюдаю, как смеется Кристина, хотя и не слышу ее, и сама выжимаю улыбку.

За моим левым плечом оранжевый свет заходящего солнца отражается в стеклах домов, и я едва различаю ряды серых зданий, которые были моим домом.

Сегодня очередь Калеба готовить ужин. Кто займет его место — моя мать или мой отец? И когда они будут убирать в его комнате, что они обнаружат? Я представляю книги, спрятанные между шкафом и стеной, книги под матрасом. Жажду знаний Эрудита, заполнившую все потайные углы в его комнате. Всегда ли он знал, что выберет Эрудицию? И если да, как я этого не заметила?

Каким же отличным актером он был. От этой мысли меня подташнивает, потому что, хотя я тоже их оставила, по крайней мере, мне никогда не удавалось хорошо притворяться. По крайней мере, они все знали, что я не была самоотверженной.

Я закрываю глаза и представляю своих мать и отца, сидящими в тишине за обеденным столом. Эта привычка самоотверженности, которая заставляет мое горло сжиматься при мысли о них? Или же это эгоизм, потому что я знаю, что я больше никогда не буду их дочерью?

— Они спрыгивают!

Я поднимаю голову. Моя шея болит. Я сидела скорчившись у стены по меньшей мере полчаса, слушая завывание ветра и наблюдая, как город пролетает мимо нас. Я выпрямляюсь. За последние несколько минут поезд сбавил скорость, и я вижу, что парень, который это прокричал, прав: Бесстрашные из передних вагонов выпрыгивают на крышу, мимо которой проезжает поезд. Железнодорожные пути находятся на высоте семи этажей.

Мысль о том, что нужно выпрыгнуть из движущегося поезда, зная, что между краем крыши и путями пропасть, вызывает тошноту. Я поднимаюсь и ковыляю к противоположной стороне вагона, где в линию стоят остальные, кто также перешел из других фракций.

— Тогда нам тоже нужно спрыгнуть, — говорит девушка из Искренних. У нее большой нос и неровные зубы.

— Замечательно, — отвечает парень из той же фракции, — отличная идея, Молли. Спрыгнуть с поезда на крышу.

— Это то, на что мы подписались, Питер, — парирует девушка.

— Ну, я не собираюсь этого делать, — говорит парень из Дружелюбных позади меня. У него оливкового цвета кожа, и он одет в коричневую рубашку. Он единственный, кто перевелся из Дружелюбия. Его щеки блестят от слез.

— Ты должен, — говорит Кристина. — Или ты провалишься. Давай, все будет в порядке.

— Нет, я не буду. Я лучше буду афракционером, чем мертвым, — парень из Дружелюбных качает головой. Паника слышится в его голосе. Он продолжает качать головой и смотреть на крышу, которая приближается с каждой секундой.

Я с ним не согласна. Я уж лучше буду мертвой, чем пустой, как афракционеры.

— Ты не можешь его заставить, — говорю я, кидая взгляд на Кристину. Ее карие глаза распахнуты, она сжимает губы так сильно, что они меняют цвет. Она предлагает мне свою руку.

— Вот, — говорит она. Я поднимаю бровь в ответ на ее руку и хочу сказать, что мне не нужна помощь, но она добавляет: — Я просто… не могу это сделать, если кто-нибудь меня не потащит за собой.

Я беру ее руку, и мы становимся на краю вагона. Как только мы достигаем крыши, я считаю:

— Один… два… три!

На счет три мы выпрыгиваем из вагона поезда. Момент невесомости, и затем мои ноги со стуком ударяются о твердую почву, что вызывает колющую боль в голенях. Неловко приземлившись, я расстилаюсь на крыше и царапаю гравием щеку. Я отпускаю руку Кристины. Она смеется.

— Это было весело, — говорит она.

Кристина отлично вольется в коллектив Бесстрашных — любителей острых ощущений. Я стряхиваю мелкие камешки со своей щеки. Все новопосвященные, кроме парня из Дружелюбия, удачно или не очень спрыгнули на крышу. Молли, девушка с кривыми зубами из Искренних, держится за лодыжку и морщится, а Питер, парень с блестящими волосами из той же фракции гордо улыбается — должно быть, он приземлился на ноги.

Внезапно я слышу вопль. Я поворачиваю голову в поисках источника звука. Какая-то девушка из Бесстрашных стоит на краю крыши, смотрит вниз на землю и кричит. Позади нее парень из Бесстрашных держит ее за талию, не давая ей упасть.

— Рита, — говорит он. Рита, успокойся. — Рита…

Я подхожу к краю и смотрю вниз. На земле под нами чье-то тело. Девушка, ее руки и ноги согнуты под неправильным углом, волосы разметаны вокруг головы. Мой желудок скручивает, и я смотрю на пути. Не все справились с прыжком. И даже Бесстрашные не застрахованы от падений.

Рита плачет и опускается на колени. Я отворачиваюсь. Чем больше я сморю на нее, тем сильнее мне хочется плакать, а я не могу плакать перед этими людьми.

Я уверяю себя, насколько это возможно, что именно так все здесь и происходит. Мы делаем опасные вещи, и люди погибают. Люди погибают, а мы движемся дальше, к следующей опасности. Чем быстрее я усвою урок, тем больше у меня шансов пережить обряд посвящения.

Только вот я совсем не уверена, что смогу пережить его.

Я говорю себе, что досчитаю до трех и все, просто забуду об этом. Один. Я представляю тело девушки на земле, и сквозь меня пробегает дрожь. Два. Я слышу рыдания Риты и успокоительные слова парня. Три.

Мои губы сжаты, и я отхожу подальше от края крыши и от Риты.

Мой локоть саднит. Я задираю рукав, чтобы его осмотреть, мои руки трясутся. Я содрала кожу, но рана не кровоточит.

— О. Скандал! Стифф показал немного кожи!

Я поднимаю голову. «Стифф» — это прозвище для Отреченных, и я здесь единственная. Питер указывает на меня, ухмыляясь. Я слышу смех. Мои щеки горят, я опускаю рукав на место.

— Внимание! Меня зовут Макс! Я один из лидеров вашей новой фракции, — кричит мужчина с другого конца крыши. С глубокими складками на его смуглой коже и сединой на висках, он выглядит старше других, и стоит на краю, как будто на тротуаре. Как будто никто только что не разбился насмерть. — Несколько этажей вниз — вход для членов фракции в наш лагерь. Если вам не хватит духу спрыгнуть, вам тут не место. Нашим новопосвященным предоставляется право стать первыми.

— Вы хотите, чтобы мы спрыгнули отсюда? — спрашивает девушка из Эрудиции. Она немного выше меня с редкими каштановыми волосами и крупными губами. Она открывает рот от удивления.

Я не знаю, почему ее это так шокирует.

— Да, — говорит Макс. Его это забавляет.

— Там на дне вода или что-то вроде?

— Кто знает? — поднимает он брови.

Толпа перед новопосвященными расступается, образуя для нас широкий проход. Я оглядываюсь вокруг. Никто не рвется прыгать с крыши дома — их глаза где угодно, кроме Макса. Некоторые из них осматривают небольшие царапины или стряхивают камешки с одежды. Я кидаю взгляд на Питера. Он сосредоточен на своей кутикуле. Пытается выглядеть небрежным.

Я заносчива. Когда-нибудь это приведет меня к неприятностям, сегодня это придает мне храбрости. Я подхожу к краю и слышу смешки позади меня.

Макс отходит в сторону, освобождая мне путь. Я подхожу к краю и смотрю вниз. Ветер пробирается сквозь одежду, заставляя ткань трепыхаться. Здание, на котором я стою, составляет одну из сторон квадрата с тремя другими зданиями. В центре квадрата огромная дыра в земле. Я не вижу, что там.

Это тактика запугивания. Я приземлюсь на дне в полной безопасности. Эта мысль — единственное, что помогает мне шагнуть к краю. Мои зубы стучат. Я не могу теперь отступить. Теперь… со всеми этими людьми позади меня, уверенными, что я не смогу это сделать. Мои руки шарят вокруг воротника на моей рубашке и находят пуговицу, на которую она застегнута. После нескольких попыток, я расстегиваю петли и стягиваю рубашку с плеч.

Под ней на мне надета серая футболка. Она уже, чем моя остальная одежда и прежде меня никто в ней не видел. Я комкаю свою верхнюю рубашку и смотрю через плечо на Питера. Сжимая зубы, я, что есть духу, кидаю комок ткани в него. Он ударяет его в грудь. Он пристально на меня смотрит. Я слышу свист и крики позади себя.

Я снова смотрю на дыру. Мурашки бегут по коже и мой желудок сводит. Если я не сделаю это сейчас, я вообще не смогу это сделать. Я проглатываю ком в горле.

Я не думаю. Я просто сгибаю колени и прыгаю.

Ветер звенит у меня в ушах, земля приближается, разрастаясь и увеличиваясь, мое сердце бешено колотится в груди, каждый мускул напряжен, пока чувство падения стягивает желудок. Достигнув дыры, я проваливаюсь в темноту.

Я обо что-то сильно ударяюсь. Оно проседает подо мной и обволакивает мое тело. Удар выбивает из меня весь воздух, я хриплю, пытаясь снова дышать. Я чувствую острую боль в руках и ногах.

Сетка. На дне была сетка. Я смотрю вверх на здание и смеюсь, наполовину облегченно, наполовину истерически. Меня трясет, и я закрываю лицо руками. Я только что спрыгнула с крыши.

Мне нужно встать на твердую почву. Я замечаю несколько протянутых рук у края сетки и хватаюсь за первую, до которой могу дотянуться, подтягиваясь. Я скатываюсь. Вероятно, я упала бы лицом вперед на деревянный пол, если бы он меня не поймал.

«Он» — молодой обладатель руки, за которую я ухватилась. Его верхняя губа ярко выражена, а нижняя полнее. Глаза так глубоко посажены, что ресницы касаются нижней части бровей, они темно-голубые, мечтательного, дурманящего, обещающего цвета.

Его руки хватают меня за локти, но он отпускает меня, как только я снова стою прямо.

— Спасибо, — говорю я.

Мы стоим на платформе в трех метрах над землей. Вокруг нас открытая пещера.

— Не могу поверить, — произносит голос позади него. Он принадлежит черноволосой девушке с тремя кольцами в правой брови. Она мне ухмыляется. — Первым прыгнул Стифф? Неслыханно.

— У нее была причина, по которой она оставила их, Лорен, — говорит он. Его голос глубок и громок. — Как тебя зовут?

— Хм… — Понятия не имею, почему я колеблюсь. Но «Беатрис» больше не кажется верным.

— Подумай об этом, — говорит он со слабой улыбкой на губах. — Потом ты не сможешь выбрать заново.

Новое место, новое имя. Я могу стать другой здесь.

— Трис, — говорю я уверенно.

— Трис, — повторяет Лорен, улыбаясь. — Четыре, объявляй.

Парень — Четыре — смотрит через плечо и выкрикивает:

— Первый прыгнувший — Трис.

Когда мои глаза привыкают к темноте, я замечаю толпу. Она одобрительно приветствует меня, а затем другой человек падает в сетку. Ее падение сопровождается криком. Кристина. Все смеются, но за смехом следуют приветствия.

Четыре кладет руку мне на спину и говорит:

— Добро пожаловать в Бесстрашие.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда все инициированные снова становятся на твердую землю, Лорен и Четыре ведут нас вниз по узкому туннелю.

Стены здесь каменные, с наклонным потолком, и мне кажется, будто я спускаюсь к центру Земли.

Туннели освещены слабо, с большими промежутками, так что между каждой тусклой лампочкой есть темное пространство, и я боюсь потеряться.

Я ударяюсь обо что-то плечом.

В кругах света я снова в безопасности.

Парень-Эрудит, идущий впереди меня, резко останавливается, и я врезаюсь в него, ударяясь носом о его плечо.

Я отшатываюсь и пытаюсь прийти в себя.

Толпа остановилась, и трое наших лидеров встают перед нами, сложив руки на груди.

— Тут мы разделимся, — говорит Лорен. — Рожденные Бесстрашные идут со мной. Думаю, вам не нужно проводить здесь экскурсию. — Она улыбается и кивает им. Они отделяются от группы и растворяются в темноте.

Я наблюдаю за тем, как последние ноги исчезают из промежутке света, и смотрю на тех из нас, кто остался.

Большинство инициированных были из Бесстрашия, так что, осталось только девять человек.

Я единственная, кто перевелся из Отречения, а из Дружелюбия нет никого.

Остальные из Эрудиции и, как ни удивительно, из Искренности.

Наверное, быть все время честным, требует мужества.

Я не знаю.

Четыре обращается к нам следующим:

— Большую часть времени я работаю в комнате контроля, но в течение следующих нескольких недель я ваш инструктор, — говорит он. — Меня зовут Четыре.

Кристина спрашивает:

— Четыре? Как число?

— Да, — отвечает он. — Проблемы?

— Нет.

— Отлично. Мы собираемся войти в Яму, которую вам придется научиться любить. Это…

Кристина хихикает:

— Яма? Гениальное название.

Четыре приближается к Кристине и нависает над ней. Его глаза сужаются, и в течение секунды он просто смотрит на нее.

— Как тебя зовут? — спрашивает он спокойно.

— Кристина, — пищит она.

— Хорошо, Кристина, если бы я хотел выслушивать умные речи Искренности, я бы присоединился к их фракции, — шипит он. — Первый урок, который ты получишь от меня: ты должна держать свой рот на замке. Ясно?

Она кивает.

Четыре идет к тени в конце туннеля.

Толпа инициированных молча двигается за ним.

— Что за ублюдок? — бормочет она.

— Думаю, ему не нравится, когда над ним смеются, — отвечаю я.

Вероятно, мудрым решением будет быть настороже с Четыре, поняла я.

Он казался мне спокойным на платформе, но что-то было в нынешней тишине, что-то, что заставило меня опасаться его теперь.

Четыре толчком открывает двойные двери, и мы входим в то место, которое он назвал Ямой.

— О, — шепчет Кристина. — Понятно.

«Яма» — самое подходящее название для него.

Эти подземные пещеры настолько велики, что я не вижу другого конца коридора оттуда, где стою.

Несколько этажей с неравной высотой стен над моей головой. С встроенными в них комнатами для еды, отдыха, развлечений. Узкие тропинки для проходов вырезаны из камня, они соединяют помещения. Нет ничего, что может удержать людей от падения. Оранжевый свет льется на скалы. Сделанная из стекла крыша Ямы пропускает солнечные лучи.

Это, должно быть, выглядело, как одна из городских построек, когда мы проезжали мимо на поезде. Синие фонари, похожие на те, что освещали Комнату Выбора, свисают над каменными дорожками через неравные промежутки. Они становятся ярче, когда солнце начинает садиться.

Все здесь одеты в черное, все кричат и размахивают руками. Я не вижу в толпе пожилых людей. Есть ли среди Бесстрашных старики? Они здесь так долго не выживают? Или же их просто отсылают прочь, когда они больше не могут спрыгивать с движущегося поезда?

Группа детей бежит вниз по узкой тропинке без перил, так быстро, что мое сердце становится на пару фунтов тяжелее, и я хочу закричать им, чтобы они бежали медленнее, пока ничего себе не повредили.

Воспоминание об упорядоченных улицах Отречения всплывает в моей голове: очередь людей, идущая с правой стороны, и очередь людей, идущая с левой, небольшие улыбки и наклоны головы знакомым, и тишина.

Мой желудок скручивает.

Но есть нечто удивительное в хаосе Бесстрашных.

— Если вы пойдете следом за мной, — говорит Четыре, — я покажу вам пропасть.

Он машет нам впереди.

Внешний вид Четыре кажется слишком обычным по параметрам Бесстрашных, но, когда он оборачивается, я вижу татуировку, выглядывающую из воротника рубашки.

Он ведет нас к правой стороне Ямы, которая заметно темнее.

Я опускаю глаза и вижу, что пол, на котором я сейчас стою, заканчивается железным ограждением. Когда я приближаюсь к перилам, я слышу рев — вода… быстро двигающаяся вода, разбивающаяся о скалы.

Я смотрю за ограждение. В расстоянии нескольких этажей ниже нас находится река. Фонтаном вода ударяет о стену подо мной и разлетается брызгами. Слева от меня поток спокойнее, но справа вода сражается с камнями.

— Бездна напоминает нам, что есть большая разница между храбростью и идиотизмом! — выкрикивает Четыре. — Смельчак, который спрыгнет с этого выступа, найдет только свой конец. Это случалось раньше и случится в будущем. Вы предупреждены.

— Это невероятно, — говорит Кристина, когда мы отходим от перил.

— Невероятно — не то слово — соглашаюсь я.

Четыре ведет группу инициируемых через Яму к зияющей в стене дыре.

Проход хорошо освещен, так что я вижу, куда мы идем: в столовую, полную людей, в которой я слышу стук приборов.

Когда мы входим, Бесстрашные встают.

Они аплодируют.

Они топают ногами.

Они кричат.

Шум окружает меня, заполняет меня.

Кристина улыбается, спустя секунду улыбаюсь и я.

Мы осматриваем свободные места. Мы с Кристиной находим практически пустой стол около стены, и тогда я осознаю, что сажусь между Кристиной и Четыре.

Посередине стола большое блюдо с едой, названия которой я не знаю: круглые куски мяса, расположенные между круглых кусков хлеба.

Я отщипываю от одного из них, не зная, как это есть.

Четыре толкает меня локтем.

— Это говядина, — говорит он. — Намажь ее этим.

Он передает мне маленькую тарелку, наполненную красным соусом.

— Ты никогда раньше не ела гамбургер? — спрашивает Кристина, ее глаза становятся большими от удивления.

— Нет, — говорю я. — Это так называется?

— Стиффы едят пищу попроще, — говорит Четыре, кивая Кристине.

— Почему? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Несдержанность считается потворством собственным слабостям и излишеством.

Она самодовольно улыбается.

— Неудивительно, что ты ушла.

— Да, — говорю я, закатывая глаза. — Это было именно из-за еды.

Уголки губ Четыре приподнимаются.

Двери кафетерия открываются, и комната погружается в тишину.

Я оглядываюсь через плечо.

Входит молодой человек, и становится так тихо, что я могу услышать его шаги.

Его лицо проколото во стольких местах, что я сбиваюсь со счета, его волосы длинные, темные и сальные.

Но не это заставляет его выгладить грозно, а холодность в его глазах, осматривающих комнату.

— Кто это? — шепчет Кристина.

— Это Эрик, — говорит Четыре. — Он лидер Бесстрашных.

— Серьезно? Но он так молод.

Четыре кидает на нее тяжелый взгляд.

— Возраст здесь не имеет значения.

Я знаю, что она собирается спросить то же, что и я: «Что тогда имеет?» Но Эрик заканчивает осматривать комнату и идет к столу. К нашему столу. Подойдя, он усаживается на стул возле Четыре. Он не здоровается, и мы тоже.

— Ну что, не собираешься представить меня? — спрашивает он, кивком указывая на меня и Кристину.

— Это Кристина и Трис, — отвечает Четыре.

— Ох, Стифф, — говорит Эрик, ухмыляясь мне. Его улыбка растягивает губы, и дыра от пирсинга становится более широкой. Я вздрагиваю. — Посмотрим, сколько ты продержишься.

Я хочу сказать что-нибудь… возможно, уверить его, что я буду тут до конца… но мне не хватает слов. Я не понимаю почему, но я не хочу, чтобы Эрик смотрел на меня и дальше. Я хочу, чтобы он больше вообще никогда на меня не смотрел.

Он постукивает пальцем по столу. Его суставы более кривые в тех местах, где они, вероятно, были сломаны, как если бы он ударил по чему-то очень твердому.

— Чем ты занимался в последнее время, Четыре? — спрашивает он.

Четыре пожимает плечами.

— Ничем, на самом деле, — говорит он.

Они друзья? Мои глаза мечутся между Эриком и Четыре.

Эрик расспрашивает Четыре… можно решить, что они друзья, но по тому, как Четыре сидит, напряженный, словно выгнутая проволока, можно сделать вывод, что они являются друг другу кем-то еще.

Может быть, соперниками. Но как такое может возможно, если Эрик — лидер, а Четыре — нет?

— Макс рассказывал мне, что хотел встретиться с тобой, а ты не появился, — говорит Эрик. — Он спросил об этом, чтобы узнать, что с тобой происходит.

Четыре смотрит на Эрика в течение нескольких секунд, прежде чем сказать:

— Передай ему, что я доволен позицией, которую сейчас занимаю.

— Значит, он хочет предложить тебе работу?

Кольцо в брови Эрика отражает свет.

Быть может, Эрик воспринимает Четыре как потенциальную угрозу для своего положения? Отец говорил, что те, кто жаждут власти и получают ее, живут в постоянном страхе ее потерять. Поэтому мы должны давать власть тем, кто ее не желает.

— Похоже на то, — отвечает Четыре.

— И ты не заинтересован в этом?

— Я не был заинтересован в этом в течение двух лет.

— Ну, — говорит Эрик, — будем надеяться, что ты получил то, что хотел.

Он хлопает Четыре по плечу… слишком сильно, и встает.

Когда он уходит, я сразу же расслабляюсь. Я и не заметила, как прямо сидела.

— Вы двое… друзья? — спрашиваю я, не в силах сдерживать свое любопытство.

— Мы были в одной группе инициированных. Он перевелся из Эрудиции.

Все мысли об осторожности с Четыре вылетают у меня из головы.

— Ты тоже перевелся?

— Я думал, проблемы только с Искренними, задающими так много вопросов, — холодно говорит он. — Теперь они есть и со Стиффами?

— Должно быть, дело в том, что ты выглядишь таким простым, — говорю я прямо. — Ну, ты понимаешь.

В меня словно гвозди воткнули. Он смотрит на меня, но я не отвожу взгляд. Он, конечно, не тот пес, но здесь работают те же правила: отвести глаза — сдаться. Смотреть — вызов.

Это мой выбор.

Кровь приливает к моим щекам. Что случится, когда это напряжение уйдет?

Но он просто говорит:

— Осторожнее, Трис.

Мой желудок опускается, словно я только что проглотила камень.

Бесстрашный с другого стола окликает Четыре, и я поворачиваюсь к Кристине.

Она приподнимает брови.

— Что? — спрашиваю я.

— У меня есть теория.

— И какая же?

Она берет свой гамбургер, улыбается и говорит:

— Что ты ищешь смерти.

Четыре без слов исчезает после ужина. А Эрик ведет нас по множеству коридоров, не сообщая, куда именно.

Не знаю, почему лидер Бесстрашных ответственен за группу инициированных, может быть, это только сегодня.

В конце каждого коридора синяя лампа, но в пространстве между ними темно, и мне приходится быть очень осторожной, чтобы не споткнуться на неровной поверхности.

Кристина молча идет рядом со мной. Никто не приказывал нам хранить молчание, но мы не говорим. Эрик останавливается перед деревянной дверью и складывает руки на груди.

Мы собираемся вокруг него.

— Тем, кто не в курсе, сообщаю: меня зовут Эрик, — говорит он. — Я один из пяти лидеров Бесстрашных. Мы весьма серьезно воспринимаем процесс инициации, так что, я вызвался наблюдать за большей частью ваших тренировок.

Меня тошнит от этой мысли. Идея того, что лидер Бесстрашных будет наблюдать за нашей инициацией, ужасна, но то, что это Эрик, делает ее еще хуже.

— Основные правила, — продолжает он. — Вы должны быть в тренировочном зале каждый день в восемь утра. Занятия проводятся каждый день с восьми до шести с перерывом на обед. После шести вы можете заниматься всем, чем заблагорассудится. У вас также будет свободное время между этапами инициации.

Фраза «вы можете заниматься всем, чем заблагорассудится» не выходит у меня из головы. Дома, я не могла делать то, что хочу, даже вечером. Сначала я должна была думать о нуждах других. Я даже не знаю, чем мне нравиться заниматься в свободное время.

— Вам разрешается покидать лагерь только в сопровождение старших Бесстрашных, — добавляет Эрик. — За этой дверью комната, в которой вы будете спать следующие несколько недель. Думаю, вы заметите, что вас девять, а кроватей десять. Мы ожидали большее количество инициированных на этой стадии.

— Но изначально нас было двенадцать, — возражает Кристина.

Я закрываю глаза в ожидании выговора. Ей надо научиться молчать.

— Всегда есть хотя бы один перешедший, который не запрыгивает в поезд, — говорит Эрик, рассматривая свои руки. Он пожимает плечами. — Как бы то ни было, на первом этапе инициации перешедшие и рожденные Бесстрашные занимаются не вместе, но это не значит, что и оцениваться вы будете отдельно. В конце инициирования ваш рейтинг будет определяться в сравнении с результатами Бесстрашных по рождению. А они уже сейчас лучше вас. Таким образом, я ожидаю…

— Рейтинг? — спрашивает девушка с волосами мышиного цвета из Эрудиции слева от меня. — Зачем он?

Эрик улыбается, и в синем свете улыбка выглядит жестокой, словно ее вырезали на его лице ножом.

— У рейтинга два назначения, — говорит он. — Во-первых, он определяет порядок, в котором вам будет предложено выбрать работу после инициации. Есть только несколько желаемых вакансий. — Мой желудок скручивает. Я смотрю на его улыбку и чувствую себя так же, как тогда, когда я входила в комнату теста на способности: должно произойти что-то плохое. — Во-вторых, — продолжает он, — только десять инициированных станут членами фракции.

Боль пронзает мой живот. Мы все стоим неподвижно, как статуи.

А затем Кристина говорит:

— Как это?

— Бесстрашных по рождению одиннадцать, вас девять, — продолжает Эрик. — Четыре инициированных уйдут после первого этапа. Остальных отсеют на финальном тесте.

Это значит, что даже если больше ничего не произойдет, все равно шесть из нас не будут членами Бесстрашных.

Я вижу, что Кристина смотрит на меня, но я не могу посмотреть на нее в ответ.

Мои глаза фокусируются на Эрике и замирают.

Мои шансы как самого маленького новичка совсем без опыта, да еще и перешедшего из Отречения, оставляют желать лучшего.

— Что нам делать, если мы провалимся? — спрашивает Питер.

— Выходить из состава Бесстрашных, — равнодушно отвечает Эрик, — и жить афракционером.

Девушка с мышиными волосами зажимает рот рукой и глубоко вдыхает.

Я вспоминаю афракционера с ужасными зубами, выхватывающего пакет яблок из моих рук. Его тусклые глаза.

Но вместо того, чтобы плакать, как девушка из Эрудиции, я чувствую холод.

Будет тяжело.

Но я стану их членом.

Я буду им.

— Но это… нечестно! — говорит широкоплечая девушка из Искренности. Несмотря на сердитый голос, она выглядит напуганной. — Если бы мы знали…

— Ты хочешь сказать, что если бы знала это заранее, то на Церемонии Выбора не выбрала бы Бесстрашных? — резко перебивает Эрик. — Если так, ты должна убраться отсюда прямо сейчас. Если ты действительно одна из нас, возможная неудача не должна иметь для тебя значения. А если нет, ты трусиха.

Эрик толчком открывает дверь в спальню.

— Вы выбрали нас, — говорит он. — Теперь наша очередь выбрать вас.

Я лежу на кровати, слушая дыхание девятерых людей.

Я никогда не спала в одной комнате с парнями, но сейчас у меня нет выбора, разве что поспать в коридоре.

Все остальные переоделись в одежду Бесстрашных, принесенную для нас, но я сплю в своей одежде Отреченных, которая пахнет мылом и свежим воздухом… домом.

Я привыкла иметь свою комнату.

Я привыкла видеть лужайку перед домом из окна и туманный горизонт за ее приделами.

Я привыкла спать в тишине.

Тепло появляется в моих глазах, и, когда я моргаю, слезы сами выскальзывают. Я прикрываю рот, чтобы подавить всхлип. Я не могу плакать, не здесь. Я должна успокоиться. Все будет хорошо. Я могу смотреть на себя в зеркало, когда захочу. Я могу подружится с Кристиной, сделать короткую стрижку и предоставить людям самостоятельно решать свои проблемы.

У меня начинают трястись руки, и слезы текут еще быстрее, так, что все вокруг становится размытым.

И не имеет значения, что в следующий раз, когда я увижу своих родителей, в День Посещений, они с трудом смогут меня узнать, если вообще придут.

И не имеет значения, что даже секундное воспоминание об их лицах причиняет мне боль… даже Калеба, несмотря на то, как ранил меня его секрет.

Вдыхаю и выдыхаю в такт другим инициированным. Это не имеет значения. Сдавленный звук прерывает одно из дыханий, он переходит в тяжелый всхлип.

Матрас скрипит, когда поворачивается большое тело, и подушка приглушает рыдания, но не до конца. Звуки идут от кровати около меня: на ней парень из Искренности, Ал, самый большой и рослый среди инициированных.

Никогда бы не подумала, что он сломается. Его ноги всего в нескольких дюймах от моей головы. Я должна успокоить его… я должна хотеть успокоить его, ведь меня так воспитали.

Вместо этого я чувствую отвращение.

Тот, кто выглядит таким сильным, не должен быть таким слабым.

Почему он не может плакать тихо, как остальные?

Я с трудом сглатываю. Я знаю, как бы посмотрела на меня мама, если бы узнала, о чем я думаю. Уголки ее рта поползут вниз, брови практически опустятся на глазах, это она не хмурится, это она устала. Я поднимаю пальцы к щекам.

Ал снова всхлипывает. Я почти слышу грохот в моей голове. Он всего в нескольких дюймах от меня, я должна коснуться его.

Нет.

Я опускаю руку и поворачиваюсь на бок лицом к стене. Никто не должен знать, что я не хочу помогать ему. Я могу похоронить в себе эту тайну.

Мои глаза закрыты, и я чувствую, что засыпаю, но каждый раз, как это происходит, я снова слышу Ала.

Может, моя проблема не в том, что я не могу пойти домой.

Я буду скучать по маме, папе, Калебу, по вечерам у костра и щелканью спиц для вязания матери, но это не единственная причина для боли в желудке.

Моя проблема может быть в том, что даже если бы я была дома, то я бы не принадлежала к тем людям, среди которых была, людям, которые отдают, не задумываясь, и не уходят, не попытавшись помочь.

Эта мысль заставляет меня стиснуть зубы.

Я сжимаю подушку вокруг моих ушей, чтобы не слышать плач Ала, и засыпаю с мокрыми разводами на своих щеках.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Первое, чему вы научитесь сегодня, — стрелять из оружия. Второе — побеждать в поединке. — Четыре сжимает пистолет в своей ладони и продолжает ходить, смотря на меня. — К счастью, то, что вы здесь, означает, что вы уже умеете спрыгивать с движущегося поезда, так что, мне не нужно учить вас этому.

Мне не стоило бы удивляться тому, что Бесстрашные ожидают, что мы сразу возьмемся за дело, но я надеялась больше, чем на шесть часов отдыха перед тем, как все начнется. Мое тело все еще не отошло ото сна.

— Инициация делится на три этапа. Мы проследим за вашим прогрессом и оценим его, в зависимости от вашей работы на каждом этапе. Этапы не одинаково влияют на итоговую оценку, поэтому возможно, хотя это и нелегко, значительно улучшить ваш рейтинг с течением времени.

Я пристально смотрю на оружие в своих руках.

Никогда за всю свою жизнь я не представляла себя, держащей пистолет, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него. Это кажется мне опасным, как будто прикасаясь к нему, я кому-то наврежу.

— Мы верим, что подготовка избавит вас от трусости, которую мы относим к реакции бездействия в условиях страха, — говорит Четыре. — Поэтому каждый этап инициации включает в себя разностороннюю подготовку. Первый этап преимущественно физический, второй — эмоциональный, третий — умственный.

— Но какое… — зевая, начинает Питер.

— Какое отношение имеет стрельба… к храбрости? — Четыре переворачивает пистолет в руке, вдавливая ствол в лоб Питера и с щелчком заряжает его.

Питер застывает, его рот приоткрыт, зевок застрял в горле.

— Проснись, — резко произносит Четыре. — Ты держишь заряженный пистолет, идиот. Веди себя соответственно.

Он опускает оружие.

Когда непосредственная угроза исчезает, зеленые глаза Питера вновь становятся жесткими. Я удивлена, что он воздерживается от комментариев после того, как всю жизнь провел в Искренности, высказывая вслух все, что думает; лишь его щеки слегка краснеют.

— И отвечая на твой вопрос… ты меньше будешь пачкать свои штанишки самой и плакаться мамочке, если будешь готов защищаться. — Четыре останавливается в конце строя и разворачивается на каблуках. — Это знание может пригодиться вам на первом этапе. Так что, наблюдайте.

Он встает лицом к мишени на стене: квадрату фанеры с тремя красными кругами, такой висит там для каждого из нас. Он стоит, широко расставив ноги, держа пистолет в обеих руках, и стреляет. Выстрел такой громкий, что бьет по ушам. Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на мишень. Пуля прошла через средний круг. Я смотрю на собственную цель.

Моя семья никогда бы не одобрила стрельбу из пистолета. Они бы сказали, что оружие используется для самообороны, а не для насилия, поэтому оно корыстно. Я отгораживаюсь от мыслей о семье, ставлю ноги на ширину плеч и осторожно обхватываю обеими руками рукоятку пистолета.

Тяжело и сложно поднять его над своим телом, но я хочу, чтобы он был как можно дальше от моего лица.

Я нажимаю на спусковой механизм, сначала нерешительно, а затем сильнее, отодвинувшись от оружия. Звук бьет по ушам, и отдача отбрасывает мои руки к носу. Я спотыкаюсь и опираюсь руками на стену позади себя, чтобы устоять. Я не знаю, куда полетела моя пуля, но уверена, что не в цель. Я стреляю еще раз, и еще, и еще, но ни одна пуля не пролетает даже близко от цели.

— Согласно статистике, — насмешливо сообщает мне Эрудит, стоящий рядом со мной (его зовут Уилл), — в конце концов, ты попадешь в цель, хотя бы случайно.

У него золотистые растрепанные волосы и складка между бровями.

— Серьезно? — спрашиваю я без интонаций.

— Ага, — отвечает он. — Мне кажется, ты фактически бросаешь вызов природе.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь к цели, решая по хотя бы устоять на месте. Если я не могу справиться с первым заданием, как я собираюсь пройти весь первый этап?

Я с силой нажимаю на спусковой механизм, и в этот раз я готова к отдаче.

Мои руки отлетают назад, но я остаюсь на ногах.

Пулевое отверстие появляется на краю мишени, и я поднимаю брови, глядя на Уилла.

— Ну, вот видишь, я был прав. Статистика не врет, — говорит он.

Я слегка улыбаюсь. После пяти попыток я поражаю центр мишени, и тогда во мне происходит выброс энергии. Я проснулась, мои глаза широко раскрыты, руки тверды. Я опускаю пистолет.

Есть какая-то мощь во владении чем-то таким, что может принести столько разрушения. Иногда.

Может быть, здесь мое место.

Через некоторое время мы прерываемся на обед. Мои ладони пульсируют из-за пистолета, а пальцы с трудом распрямляются. Я массирую их, идя к столовой.

Кристина предлагает Алу сесть с нами.

Я стараюсь не смотреть на него. Каждый раз, когда я вижу его, я снова слышу его плач.

Я размазываю горох вилкой, а мои мысли по-прежнему возвращаются к тесту на способности. Когда Тори предупредила меня об опасности быть Дивергент, я почувствовала, как это отпечаталось клеймом на моем лице. Если бы я выбрала неверный путь, кто-нибудь обязательно бы это увидел.

До сих пор это не было проблемой, но я не чувствую себя в безопасности. Что, если я ослаблю защиту и случится что-то ужасное?

— О, да ладно. Ты не помнишь меня? — спрашивает Кристина Ала, делая сэндвич. — Всего несколько дней назад мы вместе ходили на математику. И я не тихоня.

— Большую часть математики я спал, — отвечает Ал.

— Это же было в первом часу!

Что, если опасность не так уж близко, и она ударит спустя много лет, а я могу это даже не увидеть?

— Трис, — зовет Кристина. — Она щелкает пальцами у меня перед лицом. — Ты здесь?

— Что? Что такое?

— Я спросила, запомнила бы ты меня, если бы мы учились вместе? — объясняет она. — Я имею в виду, только без обид, я, скорее всего, не запомнила бы тебя. Все Отреченные для меня на одно лицо. То есть… до сих пор, но сейчас ведь ты уже не одна из них.

Я смотрю на нее. Как будто мне нужны напоминания.

— Извини, я была груба? — спрашивает она. — Я привыкла говорить то, что думаю. Мама обычно заявляет, что вежливость — это обман в красивой упаковке.

— Полагаю, именно поэтому наша фракция не общается с другими, — говорю я с коротким смешком.

Искренность и Отречение не ненавидят друг друга, как, например, Отречение и Эрудиция, но они избегают друг друга.

У Искренности серьезные проблемы с Дружелюбием. Те, кто больше всего стремятся к миру, говорят, что будут продолжать обманывать, чтобы поддерживать видимое спокойствие.

— Можно мне здесь сесть? — говорит Уилл, постукивая пальцем по столу.

— Что, не хочешь общаться с приятелями из Эрудиции? — интересуется Кристина.

— Они не мои приятели, — отвечает Уилл, опуская поднос. — То, что мы из одной фракции, не значит, что мы вместе. Плюс, Мира и Эдвард встречаются, и я не хочу быть третьим лишним.

Эдвард и Мира, другие новички, перешедшие из Эрудиции, сидят в двух столах от нашего и так близко, что их локти касаются друг друга, когда они режут еду. Мира останавливается, чтобы поцеловать Эдварда. Я внимательно наблюдаю за ними. За всю свою жизнь я видела лишь несколько поцелуев.

Эдвард поворачивает голову и прижимает свои губы к ее.

Я резко выдыхаю и отвожу глаза. Часть меня желает, чтобы они перестали. Другая часть представляет, с легким отчаянием, какого это — чувствовать чьи-то губы на своих.

— Им просто необходимо быть столь демонстративными? — спрашиваю я.

— Она всего лишь целует его. — Ал бросает на меня неодобрительный взгляд. Когда он хмурится, его ресницы достают до густых бровей. — Они же не раздеваются.

— Поцелуй не предназначен для всеобщего обозрения.

Ал, Уилл и Кристина — все посылают мне одинаковые понимающие улыбки.

— Что? — спрашиваю я.

— Твое мировоззрение Отреченной, — поясняет Кристина. — У остальных из нас нет проблем с небольшой демонстрацией своих чувств на людях.

— А… — Я пожимаю плечами. — Ну… Полагаю, мне придется поработать над этим.

— Или ты можешь оставаться такой же холодной, — предлагает Уилл, в его зеленых глазах вспыхивает озорной огонек. — Ну, знаешь… Если хочешь.

Кристина бросает в него булочкой. Он ловит ее и надкусывает.

— Не приставай к ней, — говорит она. — Холодность — часть ее натуры. Типа как у тебя «знаю все обо всем».

— Я не холодная! — восклицаю я.

— Не беспокойся об этом, — говорит Уилл. — Это мило. Смотри-ка, как ты покраснела.

Такой комментарий заставляет меня покраснеть еще сильнее. Все остальные хихикают. Сначала я смеюсь через силу, а спустя несколько секунд уже от души.

Как здорово снова смеяться.

После обеда Четыре отводит нас в новую комнату. Огромную, с потрескавшимся скрипучим деревянным полом и большим нарисованным кругом в центре.

На левой стене зеленая доска… Доска для мела. Мой учитель с Нижнего Уровня использовал одну, но с тех пор я таких не видела. Возможно, это как-то связано с приоритетами Бесстрашных: тренировки на первом месте, технологии — на втором.

Наши имена написаны на доске в алфавитном порядке.

На другом конце комнаты на расстоянии трех футов развешены тусклые черные боксерские груши.

Мы выстраиваемся в ряд позади них, а Четыре встает в центре, там, где мы все можем его видеть.

— Как я и говорил сегодня утром, — начинает он, — следующее, что вы будете изучать, — это искусство боя. Целью данного обучения является подготовка вас к действиям; подготовка вашего тела к реакциям на угрозы и вызовы… Это все необходимо, если вы собираетесь выжить в Бесстрашии.

Я даже не могу думать о жизни в Бесстрашии. Все, чем заняты мои мысли, — это то, как не провалить инициирование.

— Сегодня мы пробежимся по технике, а завтра вы уже будете бороться друг с другом, — продолжает Четыре. — Так что, я рекомендую вам быть внимательнее. Тем, кто медленно учится, будет больно.

Четыре перечисляет несколько названий различных ударов, демонстрируя нам каждый из них: сначала сам по себе, а потом при помощи боксерской груши.

Я разбираюсь с этим, когда мы начинаем практиковаться. Как и с оружием, мне нужно несколько попыток, чтобы понять, как держать себя, как двигать телом, чтобы оно выглядело так же, как его.

С ударами сложнее, хотя Четыре учит нас только основам. Боксерская груша причиняет боль моим рукам и ногам, заставляя кожу краснеть, но при этом едва ли сдвигается с места, как бы я по ней не била.

Меня окружают звуки ударов о жесткую материю. Четыре ходит между посвященными, наблюдая за нами, за тем, как мы снова и снова повторяем движения.

Когда он останавливается передо мной, мои внутренности скручивает, как будто кто-то помешал их ложкой.

Он осматривает меня с головы до пят, не останавливаясь ни на чем… Исключительно научным взглядом.

— У тебя маловато мускулов, — говорит он, — значит, тебе лучше использовать колени и локти. Стоит вложить в них побольше силы.

Внезапно он нажимает рукой мне на живот. Его пальцы так длинны, что, хотя он касается одной стороны моей грудной клетки, его ладонь достает и до другой. Мое сердце бьется так сильно, что я чувствую боль в груди, и я смотрю на него широко распахнутыми глазами.

— Никогда не забывай держать напряжение здесь, — говорит он тихим голосом.

Четыре убирает руку и отходит. Я чувствую тяжесть его ладони даже после того, как он ушел. Странно, но я вынуждена на пару секунд остановиться и отдышаться, прежде чем смогу снова приступить к упражнениям.

Когда Четыре отпускает нас на ужин, Кристина толкает меня локтем.

— Странно, что он не переломил тебя пополам, — замечает она, морща нос. — Он пугает меня до чертиков. Этот его тихий голос.

— Да уж. Он такой… — Я смотрю на Четыре через плечо. Он спокоен и поразительно хладнокровен. Но я не боялась, что он навредит мне. — Безусловно пугающий, — говорю я наконец.

Ал, идущий перед нами, оборачивается, когда мы доходим до Ямы, и заявляет:

— Я хочу сделать татуировку.

Уилл позади нас спрашивает:

— Какую?

— Не знаю, — смеется Ал. — Я просто хочу чувствовать себя так, как будто действительно покинул старую фракцию. Прекратить плакать из-за них. — Когда мы не отвечаем, он добавляет: — Я знаю, что вы меня слышали.

— Да уж. Научишься успокаиваться, да? — Кристина тыкает Ала в его толстую руку. — Думаю, ты прав. Сейчас мы наполовину здесь, наполовину там. Если мы хотим идти вперед, надо выбрать сторону.

Она бросает на меня взгляд.

— Нет. Я не буду стричь волосы, — говорю я. — Или красить их в какой-нибудь странный цвет. Или прокалывать что-нибудь на лице.

— Что насчет пупка? — предлагает она.

— Или сосков? — усмехается Уилл.

Я издаю стон.

Теперь, когда сегодняшние тренировки закончились, до сна мы можем делать все, что захотим. Такая мысль фактически кружит мне голову, хотя, возможно, это от усталости.

Яма переполнена людьми. Кристина объявляет Алу и Уиллу, что мы встретим их в кабинете, где делают татуировки, а сама тащит меня в вещевую комнату. Мы постоянно спотыкаемся, поднимаясь наверх по неровной поверхности Ямы, раскидывая камни нашей обувью.

— Чем тебе не нравится моя одежда? — спрашиваю я. — Ведь я больше не ношу серое.

— Она уродливая и огромная, — вздыхает она. — Может, просто позволишь мне помочь тебе? Если тебе не понравится то, что я предложу, тебе никогда больше не придется это надевать, обещаю.

Спустя десять минут я стою в вещевой комнате, облаченная в черное платье до колен. Юбка не широкая, но и не прилипающая к бедрам… В отличие от первого варианта, от которого я отказалась.

По моим голым рукам пробегают мурашки. Она вплетает мне в волосы ленту, и я взмахиваю головой, чтобы пряди легли волнами мне на плечи.

Затем Кристина берет черный карандаш.

— Подводка, — объясняет она.

— Ты не сможешь сделать из меня красотку, ты же знаешь.

Я закрываю глаза и сижу неподвижно. Она проводит кончиком карандаша по линии ресниц.

Я представляю, как стою в этом наряде перед своей семьей, и мой желудок скручивает, словно меня мутит.

— Да кого волнует красота? Я собираюсь сделать тебя заметной.

Я открываю глаза и впервые смело смотрю на свое отражение. Мой пульс ускоряется: я нарушаю правила, меня будут ругать за это.

Будет непросто избавиться от привычек, привитых мне Отречением… как выдернуть одну нить из сложной вышивки.

Но я найду новые привычки, новые мысли, новые правила.

Я стану кем-то другим.

Мои глаза и раньше были голубыми, но скучного, сероватого цвета… Подводка сделала их пронзительными. Волосы обрамляют мое лицо, черты стали более мягкими и яркими. Я не особо симпатичная… мои глаза слишком большие, а нос слишком длинный… но я вижу, что Кристина права. Мое лицо заметно.

Я смотрю на себя сейчас, и мне впервые нравится то, что я вижу, словно передо мной кто-то незнакомый, кого я встретила первый раз.

Беатрис была девушкой, которую я видела в украденные мгновения перед зеркалом, той, которая молчала за обеденным столом.

А та, чьи глаза сейчас поймали мои и не отпускают, — это Трис.

— Видишь? — спрашивает Кристина. — Ты… выделяешься.

В данных условиях это лучший комплимент, который она могла мне сделать.

Я улыбаюсь ей в зеркале.

— Тебе нравится? — спрашивает она.

— Ага, — киваю я. — Я выгляжу… как кто-то другой.

Она смеется.

— Это хорошо или плохо?

Я вновь смотрю на себя. Впервые мысль о том, что я могу оставить свою принадлежность к Отречению позади, не заставляет меня нервничать, она дает мне надежду.

— Хорошо, — киваю я. — Извини. Просто раньше мне не позволялось так долго смотреть на свое отражение.

— Серьезно? — Кристина встряхивает головой. — Должна тебе сказать, Отречение — странная фракция.

— Пошли, посмотрим, как Алу делают татуировку, — предлагаю я.

Несмотря на то, что я оставила свою старую фракцию, я все же не хочу критиковать ее.

Дома мы с мамой набирали почти одинаковые кипы одежды каждые шесть месяцев, или около того. Легко распределять ресурсы, когда все получают одинаковые вещи. Но в Бесстрашии все совсем по-другому. Каждому Бесстрашному выдается определенное количество талонов на месяц, и цена платья — один из них.

Мы с Кристиной бежим по узкому коридору к месту, где делают татуировки. Когда мы туда добираемся, Ал уже сидит в кресле, и маленький человек, чье тело в большей степени покрыто чернилами, чем кожей, рисует паука на его руке.

Уилл и Кристина листают альбомы с фотографиями татуировок, пихая другу друга локтями, найдя хороший вариант.

Когда они вот так сидят рядом, я замечаю, насколько они разные: темная и худая Кристина, бледный и крепкий Уилл. Но они похожи своими улыбками.

Я брожу по комнате, рассматривая рисунки на стенах. В наши дни художники есть только в Дружелюбии. Отречение рассматривает искусство как нечто непрактичное, они оценивают его как время, которое можно было потратить на помощь другим, так что, хотя я и видела произведения искусства в учебниках истории, побывать в декорированной комнате до этого момента мне не доводилось.

Это заставляет воздух потеплеть и стать плотнее, я могла бы бродить тут часами, даже не замечая времени. Я провожу по стене кончиками пальцев.

Изображение ястреба на одной из стен напоминает мне о татуировке Тори. Под ним эскиз летящей птицы.

— Это ворон, — звучит голос за моей спиной. — Хорош, не правда ли?

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть стоящую за мной Тори. Я ощущаю себя так, словно вернулась в комнату теста способностей: с зеркалами вокруг меня и проводами, прикрепленными к моему лбу. Не ожидала увидеть ее еще раз.

— Ну что ж, привет тебе отсюда, — улыбается она. — Не думала, что увижу тебя снова. Беатрис, верно?

— Трис, вообще-то, — отвечаю я. — Ты здесь работаешь?

— Да. Я просто брала перерыв, чтобы провести тесты. Обычно я работаю здесь. — Она приподнимает подбородок. — Я узнаю это имя. Ты была первым прыгуном, да?

— Да, была.

— Отличная работа.

— Спасибо. — Я касаюсь рисунка птицы. — Послушай… Мне нужно поговорить с тобой… — Я бросаю взгляд на Уилла и Кристину. Я не могу сейчас загнать Тори в угол, они будут задавать вопросы. — Кое о чем. Когда-нибудь.

— Не уверена, что это хорошая идея, — тихо отвечает она. — Я сделала для тебя все, что могла, теперь ты должна разобраться с этим сама.

Я поджимаю губы. У нее есть информация, я знаю это. Если она не хочет поделиться ею сейчас, я должна найти способ поговорить с ней позже.

— Не хочешь сделать татуировку? — спрашивает она.

Мое внимание привлекает набросок птиц.

Когда я сюда вошла, я не собиралась делать татуировку или прокалывать что-либо.

Я знаю, что если поступлю так, это вобьет новый клин между мной и моей семьей, тот, который я никогда не смогу уничтожить. И если так будет и дальше продолжаться, вскоре клиньев между нами будет еще больше.

Но теперь я понимаю, что имела в виду Тори, говоря о том, что татуировка символизирует страх, который она преодолела… напоминание о том, где она была, и о том, где она сейчас.

Возможно, есть способ почтить мою старую жизнь, пока я привыкаю к новой.

— Да, — отвечаю я. — Эти три взлетающие птицы.

Я прикасаюсь к своей ключице, показывая путь их полета… к моему сердцу.

Одна на каждого члена семьи, оставленного мной.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— До тех пор, пока вас нечетное количество, один из вас драться не будет, — говорит Четыре, отходя от доски в тренажерном зале. Он смотрит на меня. Рядом с моим именем ничего нет. Узел в моем животе слабеет. Передышка.

— Фигово, — произносит Кристина, пихая меня локтем.

Ее локоть попадает прямо по ноющей мышце (этим утром у меня больше больных мышц, чем здоровых), и я вздрагиваю.

— Ой.

— Прости, — произносит она. — Смотри, я в паре с Танком.

Мы с Кристиной сидели вместе на завтраке, а до этого она ограждала меня от остальной части комнаты, пока я переодевалась.

У меня никогда не было такой подруги, как она.

Сьюзен скорее была подругой Калеба, а не моей, Роберт же и вовсе общался только с ней. Думаю, у меня вообще никогда не было друзей до этого момента. Невозможно иметь настоящие близкие отношения с людьми, которые не могут принимать помощь, или даже говорить о себе. Здесь такого не будет. Я знакома с Кристиной всего два дня, а знаю ее уже лучше, чем Сьюзен.

— Танком? — Я нахожу имя Кристины на доске, напротив него написано «Молли».

— Именно. У Питера и то намного более изящный вид, — говорит она, кивая на группу людей с другой стороны комнаты. Молли высока, как и Кристина, но на этом их сходство заканчивается. У нее широкие плечи, загорелая кожа и нос картошкой.

— Эти трое, — Кристина отмечает в толпе Питера, Дрю и Молли, — похоже, были неразлучны с тех пор, как выползли из матки. Ненавижу их.

Уилл и Ал стоят напротив друг друга на арене. Они держат руки возле лица, чтобы защитить прическа которую не сложно сделать самой себя, как учил нас Четыре, и перемещаются по кругу. Ал на полфута выше Уилла и вдвое шире.

Чем дольше я на него смотрю, тем отчетливее понимаю, что даже черты его лица огромны: большой нос, большие губы, большие глаза. Драка не продлится долго.

Я перевожу взгляд на Питера и его друзей. Дрю ниже Питера и Молли, но он крепко сложен, плечи его всегда сгорблены. У него красновато-рыжие волосы цвета старой моркови.

— Да что с ними не так? — спрашиваю я. — Питер — чистое зло.

— Когда мы были детьми, он устраивал драки с членами других фракций, а затем, когда взрослые приходили разбираться, плакал и выдумывал историю о том, что все начал другой ребенок. И, конечно, они верили ему, он же был из Искренности и не мог солгать. Какая ирония. — Кристина морщит нос и продолжает: — Дрю всего лишь его подпевала. Сомневаюсь, что он способен думать самостоятельно. А Молли… она из тех людей, которые поджигают муравьев с помощью лупы лишь для того, чтобы посмотреть, как те мучаются.

На арене Ал сильно ударяет Уилла в челюсть. Я вздрагиваю. В другом конце комнаты Эрик ухмыляется Алу, теребя один из гвоздиков в брови. Уилл отшатывается в сторону, прижимая к лицу одну руку и блокируя следующий удар Ала другой. Судя по его гримасе, блокировать удар столь же мучительно, сколь и получать его. Ал медленнее, но сильнее.

Питер, Дрю и Молли украдкой поглядывают в нашу сторону, а затем, склонив головы, начинают перешептываться.

— Думаю, они знают, что мы их обсуждаем, — говорю я.

— Ну и? Они и так в курсе, что я их ненавижу.

— В курсе? С чего бы?

Кристина изображает фальшивую улыбку и машет им. Я опускаю взгляд; на щеках появляется румянец. В любом случае, я не должна сплетничать. Сплетни — потворствование собственным желаниям.

Уилл ударяет Ала по ноге и тянет того вниз, сбивая на пол. Ал пытается высвободить ногу из захвата.

— Я сама им об этом сказала, — говорит она, улыбаясь сквозь стиснутые зубы.

Она смотрит на меня.

— Мы — Искренние — стараемся быть честными в своих чувствах. Много людей говорили мне, что я им не нравлюсь. И много, что нравлюсь. Кого это волнует?

— Просто… мы ведь не должны причинять людям боль, — говорю я.

— Мне нравится думать, что я помогаю им, ненавидя, — произносит она. — Я просто напоминаю им, что они далеко не подарок для человечества.

Я немного смеюсь над этим и снова сосредотачиваюсь на арене.

Уилл и Ал смотрят друг на друга чуть больше секунды… На их лицах написано сомнение. Уилл убирает светлые волосы с глаз. Они смотрят на Четыре так, будто ждут, когда он скажет им остановиться, но тот просто стоит, скрестив руки на груди, не реагируя.

В нескольких метрах от него Эрик сверяется со своими часами. После нескольких секунд ожидания он выкрикивает:


Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями
Источник: http://knigosite.org/library/read/95419


Закрыть ... [X]

Основы колористики для начинающих парикмахеров. Звезда Освальда Как одеться на свадьбу приглашенным

Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой Прическа которую не сложно сделать самой